Регент
Шрифт:
Но эти доводы только усугубляли вину Филиппа: член королевской семьи, главнокомандующий армией, пренебрегал своим долгом, обрекая на провал дело, которое он обязан был защищать. И все же доказательств прямого предательства не было. К чему тогда столько лжи и хитрости, если преступление не совершено?
Людовик XIV выслушивает объяснения зятя, но своих чувств не выдает, тем более что вся эта история оживила всегда дремавшее в нем предубеждение против младших братьев. Его высочество предпочел бы загасить этот скандал. «Партия святых», признательная герцогу Орлеанскому за то, что он остался верен Фенелону, тут же бросилась его
Король, оказавшийся в водовороте этих семейных страстей, советуется с министрами: ни один из них не решается перечить наследнику короны, а еще меньше — мадам де Ментенон, и канцлер получает приказ подготовить все к судебному процессу над внуком Людовика XIII.
Тяжелые дни для человека, готовившегося к блистательному взлету и оказавшемуся на дне пропасти! В силу какой-то странной судьбы все достоинства этого человека обесценивались, а недостатки преувеличивались. Так, его развлечения воспринимались как безобразные оргии, а то, что у Конде или Гастона Орлеанского считалось легкомыслием, у Филиппа превращалось в неискупаемый грех. Празднующие победу противники герцога Орлеанского уже обсуждали достойный принца крови церемониал казни.
Но король, по счастью, опомнился. В семьдесят один год он уже не мог, как ранее, сопротивляться семейным дрязгам и настойчивости мадам де Ментенон, но его неизменная уравновешенность и забота о собственном достоинстве быстро привели Людовика в чувство. Глаза его открылись, и он понял, сколь опасно без крайней необходимости пачкать честь семьи и короны. Несколько небрежных фраз, брошенных во время утренней процедуры или за обедом, убедили двор, что его величество решил оставить эту историю без последствий и больше не желает о ней слышать. Слухи тут же прекратились; канцлер убрал досье подальше.
Но увы! Этот прискорбный случай имел свои последствия. Подозрительность короля и недоброжелательность мадам де Ментенон бросили тень на герцога Орлеанского, которого придворные теперь сторонились, словно боясь заразиться. После трех лет надежд Филипп снова оказался не у дел; его уныние и тревога усиливались. Неудачливые герои не склонны к бунту — они становятся слабыми. Именно в этот период у Филиппа появляются — или усиливаются — нерешительность и робость, фривольная беспечность, унаследованная им от отца.
Этому добродушному человеку неведома злоба, но он был обречен возбуждать ее в других. Ненависть Филиппа V к своему дяде никогда не утихнет — на гор е Испании и на гор е Франции. Что должны были чувствовать мадам д’Юрсин и мадам де Ментенон десять лет спустя, наблюдая развязанную ими вражду, видя, как она подтачивает творение Короля-Солнце?
Клевета
(1709–1711)
Проклятый год заканчивался грустно и уныло. Ища прибежища от дрязг Версаля, Филипп не хотел видеть никого, кроме
Это чувство поднимает против него новую волну гнева, которую уже невозможно погасить. Теперь Мария-Луиза д’Аржантон всерьез воспринимает свою роль фаворитки. У нее появились свои капризы, свои требования, и она уже не была для Филиппа таким утешением, как раньше. Теперь эту роль играет ее четырнадцатилетняя соперница.
Любимица отца, Мадемуазель платит ему ответной любовью с пылкостью, свойственной ее натуре. История этой девочки, полудемона-полусирены, останется непонятной, если забыть о результатах вскрытия, явивших миру неправильно развитый мозг, причину ее аномалии. Впрочем, безумие не было редкостью в баварской семье ее бабушки. За некоторым исключением Елизавета Орлеанская очень походила на свою бабушку, мадам де Монтеспан, которая умела все взять не только от этого мира, но и от того, посещая черные мессы. От своей чудовищной бабки девочка унаследовала красоту, ум, умение обольщать, настойчивость, порочность, небывалую гордость. Отсутствие воспитания, пренебрежительное отношение матери, любовь отца являли благоприятную почву для развития этих качеств.
В свои четырнадцать лет Мадемуазель с ее горящими глазами, чувственным ртом, пышными формами и чрезмерной полнотой, вызванной излишествами в еде, казалась уже взрослой женщиной. Она была полновластной хозяйкой в Пале-Рояль, который мадемуазель Шартрской и мадемуазель де Валуа — таким же несносным, но совсем не таким очаровательным — пришлось сменить на монастырь в Шелле. Даже король не скрывал предпочтения, оказываемого самой блестящей из своих внучек, и осыпал ее бесконечными милостями, нарушавшими этикет и вызывавшими толки при дворе.
Кто из принцев мог быть достоин такого сокровища? Конечно, первый жених Франции, герцог де Бёрри, младший сын дофина! Герцогиня Орлеанская, которую только тщеславие могло вывести из умственного оцепенения, уже давно раскинула свои сети, но тут приключилась злополучная испанская история, поставившая все под сомнение.
Далекая от того, чтобы осуждать своего отца, Мадемуазель хотела нести с ним все бремя испытания. Она не отходит от него ни на шаг, переходя за ним из больших зал в потайные кабинеты, из лаборатории — в мастерскую художника.
Филипп полностью отдается этой всепоглощающей нежности. Его дочь перестает быть только дочерью — она становится близким другом, доверенным лицом, ангелом-хранителем. Это сильно шокировало окружающих: доверительные отношения между родителями и детьми тогда еще не были приняты среди аристократии. Даже Мадам не потерпела бы, чтобы сын сидел в ее присутствии.
Герцог Орлеанский ожесточенно бросал вызов нравам и здравому смыслу эпохи. Эта дерзкая непокорность выдавала в нем человека, открытого любым порокам, способного на любые преступления.
Бал, устроенный принцем в честь герцога Баварского и его фаворитки, мадам д’Арко, подлил масла в огонь и дал блюстителям нравов пищу для злословия. В самом деле, разве мадам д’Аржантон не выставляла напоказ свои драгоценности и платье, расшитое золотом, разве не оказывались ей в Сен-Клу королевские почести? Разразилась настоящая буря, и на сей раз даже король вышел из себя. Герцогиня Бурбонская забыла о горе, причиненном неожиданной смертью ее любовника, принца Конти, и уже торжествовала победу, видя свою дочь, мадемуазель де Бурбон, замужем за герцогом де Бёрри.