Регент
Шрифт:
Филипп смотрел на это тщедушное существо, чей пристальный взгляд казался ему странным, и удивлялся, что не испытывает ровно никаких чувств. Едва коснувшись ребенка губами, он быстро уходил к дочерям, в комнатах которых все было вверх дном. Эти веселые, живые, капризные девочки, не слушавшиеся свою гувернантку, мадам де Маре, очень походили на него. Он приносил им кукол, закармливал сладостями, даже принимал участие в их играх. Вместе с тем, его нисколько не заботило, какое образование они получают, тогда как Мадам считала это образование «насмешкой и позором».
Старшая из девочек, Елизавета, неожиданно заболела, да так серьезно, что врачи сочли свое присутствие бесполезным.
Это чудо привязало его к дочери навсегда, и когда девочка открыла глаза, она увидела вместо отца обожающего ее раба.
Герцог Орлеанский скучал. Он привык к воровскому жаргону, к обществу простолюдинов, к разгулу и с трудом выносил навязанную ему добропорядочность. Мир, безусловно, был скроен не по его мерке.
Чтобы как-то развлечься, он украшает Пале-Рояль, пополняет превосходную коллекцию картин, доставшуюся ему в наследство от Месье. Сначала он просто покупает — по случаю — достойные внимания полотна, а затем, загоревшись, разыскивает но всей Европе шедевры, которые можно перекупить. Приобрести их ему помогали дипломаты и финансисты, встречавшиеся с торговцами произведениями искусства.
Полотно Пуссена «Семь таинств», приобретенное в Голландии Дюбуа, соседствовало на обтянутой пурпурной камчатой тканью стене с портретом Ришелье кисти Филиппа де Шампань, с «Карлом I» работы Ван Дейка, с «Сципионом» Рубенса и с «Карлом Пятым» Тициана. Знаменитая «Орлеанская Дева» Рафаэля укачивала младенца между «Колыбельной» Веронезе и «Ледой» Андреа дель Сарто. Эти полотна положили начало коллекции, которая по своему богатству превзойдет все известные до сей поры.
Как и его отец, Филипп любил безделушки, забивал стеклянные шкафы шкатулками, старинными драгоценностями, бокалами, стаканами, часами, хрусталем, фарфором. Но увлечение искусством не заслонило в нем интереса к науке, и черный дым, поднимающийся к небу из труб лаборатории Гумберта, доказывал прохожим, что герцог Орлеанский снова занят своими необычными опытами.
Но увы! Все это не могло утешить принца, лишенного возможности принимать участие в грандиозных событиях, от которых зависят судьбы мира. И пока молва превозносила имена Виллара, Вандома, Бервика, пока беспомощный Вильруа пожинал лавры, которые никогда не доставались маршалу Люксембургскому, он вынужден был играть комедию у герцогини Бургундской! Возродилась его язвительная ироничность, становившаяся все злей по мере того, как увеличивались ошибки, доказывавшие отсутствие способностей у генералов, которых предпочли Филиппу. Когда Таллар после крупного поражения получил губернаторство во Франш-Комте, герцог Орлеанский сказал: «Как это прекрасно — дать что-нибудь тому, кто все проиграл!»
За несколько дней до унесшей столько человеческих жизней битвы при Рамилье он предупреждал, что распоряжения, отданные Вильруа, губительны для французской армии, — Людовик оставался непоколебим.
И Филипп снова стал вести себя вызывающе. Когда его поздравляли за собранность во время рождественской мессы, он говорил, что был сосредоточен на процессе переваривания обильного ужина. Людовик XIV, раздраженно пожав плечами, сказал, что его зять «бахвалится преступлениями».
О, это был меланхоличный бахвал! Больше всего его интересовало, всегда ли судьба будет неблагосклонна к нему, и он по-прежнему обращался с этим вопросом к колдунам и чародеям. Однажды вечером колдун, похвалявшийся, что он может прочитать будущее в стакане
Вручив стакан, с помощью которого делались предсказания, восьмилетней воспитаннице мадемуазель де Сери, колдун предложил принцу задать вопрос ребенку. Филипп спросил, что произойдет, когда умрет его величество. Девочка описала королевские покои, где она никогда не была, ей виделся пожилой человек, лежащий на кровати, закрытой балдахином; он благословлял маленького мальчика. Она видела людей, собравшихся вокруг кровати, и по описанию в них легко было узнать мадам де Ментенон, королевского врача Фагона, Мадам, принцесс, и вдруг девочка вскрикнула — она увидела герцога Орлеанского. Но несмотря на настойчивые расспросы, она не могла различить среди собравшихся дофина, герцога Бургундского и герцога де Бёрри — они все умрут раньше короля, но в 1706 году это никому не могло прийти в голову.
Тогда Филипп спросил о своей собственной судьбе. Все тут же изменилось, и на стене присутствующие увидели изображение герцога Орлеанского. На голове у него была корона, но она не была увенчана привычной королевской символикой — корона монарха, который на самом деле совсем им не был.
Туринское сражение
(1706–1707)
Двадцать второго июня 1706 года придворные, удостоенные чести быть приглашенными в Марли, живо обсуждали беднягу Вильруа, который наконец был смещен с поста командующего во Фландрии и заменен герцогом Вандомским, ранее командовавшим армией в Италии. Таким образом, образовалось вакантное место, и было немало желающих его заполучить.
Ни для кого не было секретом, что у короля почти не осталось возможностей избежать вторжения. Были проиграны сражения в Германии, в Голландии; в Испании Филипп V отвоевал Мадрид, но Гибралтар, Арагон, Каталония оставались в руках противника. И только крупный военный успех по ту сторону Альп еще мог разомкнуть железное кольцо, смыкавшееся вокруг страны.
Несмотря на то что свою вторую дочь, Марию-Луизу, герцог Савойский выдал за Филиппа V, он давно предал Бурбонов. Французы сосредоточили все свои усилия на взятии его столицы — Турина. Вобан предложил провести осаду города. Но увы! Ему предпочли самоуверенного Шамильяра, зятя министра военных дел. Этот выбор ставил в щекотливое положение будущего главнокомандующего.
В роскошных салонах, при свечах, только о том и говорили. Честный, но бесталанный Шамильяр, удрученный выпавшим на его долю тяжелым бременем, хотел бы, как все считали, для поднятия боевого духа солдат поставить во главе армии принца крови. Однако король был совершенно не расположен к этому. Вот только если мадам де Ментенон…
И уж совсем понизив голос, почти шепотом добавляли, что у герцогини Бургундской заплаканные глаза, потому что она боится за жизнь своего отца, герцога Савойского, и что она смотрит с раздражением на приготовления к войне.
Как-то после обычного ужина король вернулся в кабинет в сопровождении своей блистательной свиты. Постепенно беседа угасла. Его величество пожелал всем спокойной ночи, выпроводил придворных, после чего неожиданно вызвал герцога Орлеанского и заперся с ним наедине.
Это было как гром среди ясного неба! Любители политических предсказаний могли вообразить самые невероятные варианты, взвесить все, и только одно не приходило им в головы — что Людовик XIV после десятилетнего сопротивления выполнит заветное желание своего зятя. Для этого ему пришлось преодолеть собственную неуверенность и возражения со стороны ближайших советников.