Регент
Шрифт:
Новость тут же облетела салон за салоном, и дамы, розовея от любопытства, увлеченно обсуждали ее в тесном кругу. Сколько обмороков, сколько громких восклицаний! Как тут не дать волю воображению? Все сразу становилось понятным: неудержимая страсть отца к дочери, их всем очевидная близость, противная нравам эпохи, разрыв с любовницей, совращение девочки. Считалось дурным тоном не знать об этой истории и не добавить к ней какой-нибудь пикантной детали. Даже сама герцогиня Орлеанская не удержалась от этого.
Обвинение это, брошенное столь искусно, вызвало столько волнений, породило столько сомнений, что оно заслуживает внимания. Насколько правдоподобным было оно в 1710
Доказательства морального свойства? Мишле, который, не терзаясь угрызениями совести, внес свою лепту в эти события, рассказывает, что в 1709 году Мадемуазель была «единственным другом и спутником своего отца, готовым пойти на все… терпеть материальные лишения и умереть от стыда». Но в 1709 году Филипп еще любил мадам д’Аржантон, жил подле нее, и ему совершенно не нужен был четырнадцатилетний ребенок, «готовый пойти на все».
После отъезда мадам д’Аржантон он делает все, чтобы подготовить брак Елизаветы. Хорошенькое занятие для влюбленного! Что же до его страстной отцовской привязанности, то почему бы не вспомнить, как он день и ночь боролся за жизнь своей девятилетней дочери, что было совершенно необычно для принца.
Конечно, герцог Орлеанский проявлял излишнюю податливость перед капризами Елизаветы, ни в чем ей не отказывал, покорно переносил все вспышки ее дурного характера. Но он был достаточно уступчив со всеми, даже со своими недругами. С самой молодости его распущенность была распущенностью прекрасно владеющего собой и вполне здорового человека. Нет никаких причин для резкой перемены, в результате которой этот жизнелюбивый человек в тридцать пять лет превратился бы в чудовище, способное насиловать собственную дочь, едва достигшую половой зрелости. Скорее можно признать полное безумие тех, кто выдвинул против него подобные обвинения!
Людовик XIV, которому было до мелочей известно все, что происходило в его королевстве, не замедлил бы выразить свое возмущение, поверь он сплетням, распускаемым при дворе. Напротив, его величество призывает дофина и выражает ему свою волю: соединить герцога де Бёрри и Мадемуазель.
Свадьба состоялась 7 июля 1710 года в версальской часовне. Герцог и герцогиня Орлеанские светились радостью, маленькая принцесса — от гордости, герцог де Бёрри — от удовольствия. К приданому невесты король, вынужденный сильно экономить, может прибавить только двести тысяч ливров ренты и ежемесячное содержание в сто тысяч ливров.
В свои двадцать четыре года герцог де Бёрри был полным белокурым юношей, любителем поесть, прекрасным охотником, знатоком лошадей и поклонником жестоких развлечений. «Он не был бы таким простачком, — писала Мадам, — если бы его не воспитали в полном невежестве. Но он совершенно ничего не знает». Сам он считал себя «ни на что не способным болваном», и сознание собственной ничтожности рождало в нем робость, иногда доходившую до паники. Он потерял голову из-за своей молодой жены, которая делала с ним что хотела.
Не прошло и недели после свадьбы, как герцогиня де Бёрри уже показала свой нрав и свою злобу. Юным возрастом еще можно было как-то объяснить ее небрежность, безудержное тщеславие, расточительство, склонность к обжорству, ненасытную страсть к развлечениям. Беспокоило другое: ее вздорный характер, жестокость но отношению к матери, с которой она вела себя вызывающе до такой степени, что однажды публично бросила той в лицо: «Незаконнорожденная»,
Недовольная очаровательной герцогиней Бургундской, которая столько сделала для нее, раздраженная тем, что своим возвышением она обязана другим, неблагодарная решает поссорить двух братьев, между которыми были прекрасные отношения, и направляет своего мужа в лагерь Медона. Теперь, когда свадьба была позади, ее тут приняли с восторгом. К чему вспоминать старые сплетни двухмесячной давности? Большие политики должны поступаться самолюбием ради более насущных интересов. Бесстыдно спекулируя на скором восшествии дофина на престол, принцесса с головой погрузилась в интриги.
Герцог Орлеанский попробовал вразумить безумицу, но, получив резкий отпор, отступил. Даже при всех своих недостатках, в которых она не была полностью повинна, эта чаровница сохраняла над ним необыкновенную власть. Для меланхоличного, не знающего чем заняться и томящегося в обществе унылой супруги Филиппа не было в жизни иной радости, чем пойти в будуар дочери, где она смеялась, метала громы и молнии, примеряла бесчисленные платья и выносила поверхностные суждения обо всем на свете.
Эти два человека с их веселостью и пренебрежением к окружавшему лицемерию были одного поля ягоды. У Филиппа не было близкого друга, которому он мог бы открыть душу, чтобы забыть о своих тревогах и огорчениях. Такая духовная близость связывает подчас крепче, чем плотские узы.
Нетерпеливый и неловкий возлюбленный, герцог де Бёрри очень скоро стал настороженно относиться к близости отца и дочери и раздражался, встречая во всякое время в покоях жены своего тестя.
Яростно тряся париком, Сен-Симон воспитывал своего друга. О чем тот думает?! Новые союзники принцессы по-прежнему остаются врагами герцога Орлеанского: они не упустят такой прекрасной возможности снова выпустить отравленную стрелу. Когда отец появлялся вместе с дочерью на людях, все перешептывались, переглядывались, многие осеняли себя крестным знамением. Герцог де Бёрри смертельно страдал. Ради собственного блага и ради близких его высочество должен как можно скорее занять отстраненную позицию и вести себя, как подобает главе семьи.
Разлученный с обеими женщинами, которые могли дать ему счастье, Филипп не видел иного выхода, как вспомнить о развлечениях молодости, но занятия живописью и музыкой, пополнение коллекции картин, изменение внутреннего убранства Пале-Рояль не поглощают целиком его внимания. Он вспоминает о других увлечениях, и скоро его можно видеть в лабораториях алхимиков, у астрологов и некромантов: он ищет философский камень, вызывает души умерших.
Все это позволяло убить день, но ночью перед ним возникали опасные призраки, и, чтобы избавиться от них, в комнатах зажигались розовые свечи, и появлялись Оппенор, Кафьери, Крессан, Жермен Бофран.
Филипп громко хохотал, чертыхался, ел до несварения желудка, а вокруг него были все те же веселые приятели — давний фаворит Месье, д’Эффиа, всегда галантный и обходительный, обворожительный Канийак, меланхоличный Носе, Бирон, Бранкас, младший Фронсак. Красотки были веселые, зажигательные, искрящиеся остроумием. Принц забывал о чувстве меры и охотно делил женщин с приятелями. Казалось, он хочет отомстить самому себе за свою возвышенную любовь, за свое постоянство.
Им овладел ненасытный плотский голод, как во времена ранней юности, когда он во время военной кампании преследовал фламандских толстушек. Ничто — ни изысканное искусство придворных дам, ни фантазии некоторых из них, ни очарование юных танцовщиц оперы, — ничто не могло излечить его лихорадку.