Речитатив

Постолов Анатолий

– Ерунда, сполосни лицо, подрумянься чуток – и с тебя довольно – ты же у нас круглый год цветешь.

– Ах, Ирена, ты ему проболталась, что я здесь, да?

– Клянусь, – начала говорить Ирена, кладя руку на грудь, но Виола уже выскочила из комнаты в ванную, прижимая ладони к щекам, слегка разглаживая морщинки под глазами и чувствуя при этом странное щекочущее волнение, будто перед выходом на сцену, где ей, как Нине Заречной, предстоит дебют, который принесет успех или неудачу. Дебют, от которого зависит все ее будущее.

Метаморфозы

Варшавский прошел по присыпанной гравием дорожке к дуплексу Ирены и нажал на кнопку звонка. Звонок сыграл заунывную фугу и, пока вздыхала и опадала звуковая волна, он равнодушно огляделся. Приземистая пальма, опоясанная шишковидным наростом, выглядывала из-за

соседнего забора, фамильярно приветствуя гостя растопыренными листьями; справа от крыльца журчал миниатюрный фонтанчик, увенчанный ангелом с надломанным крылом. Взгляд, брошенный Варшавским в сторону тусклого лос-анджелесского неба, тоже не отметил ничего интересного – среди двух-трех неярких звездочек абсолютно не просматривался Меркурий, любимая планета ясновидцев и магов. И только луна, скрытая за вершинами гор, подсвечивала небосклон зыбким ореолом.

Между тем, за стеной дома в этот момент происходило нечто не вполне обычное. Хозяйка дома, услышав звонок, бросилась к двери, но по дороге остановилась и мельком посмотрела в зеркало. В глазах у нее прыгали бесенята, а юбка, краем которой она прикоснулась к овальному столику перед зеркалом, издала сухой, похожий на шипение треск статического разряда. Ирена вскрикнула и, поправляя прическу, понеслась к прихожей.

Полнейшая метаморфоза произошла с Сашкой. Взяв на себя руководящую должность мажордома, он непременно встречал гостей, достойно сидя на ковре посреди комнаты и разглядывал каждого входящего в упор, словно проверял на вшивость. Даже грузчики, люди грубые, занося вещи в дом по обыкновению задом, тем не менее, умудрялись учтиво обходить Сашку стороной; этих, а также пахнущих трубами водопроводчиков и прочий мастеровой люд Сашка провожал презрительным полуповоротом головы. Амплуа всеобщего любимца полностью лишило его иммунитета перед таким малоизученным явлением, как дьявольщина в облике господина приятной наружности, с безукоризненно сопряженными чакрами и просверливающим стены третьим глазом. Услышав звонок и мгновенно учуяв опасность, исходившую от пришельца, Сашка со всех ног бросился в самый дальний угол комнаты, где стояла кушетка с гнутыми ножками и свисающей бахромой шелкового покрывала; там он и затаился в самой глубине, превратившись в серый неодушевленный предмет.

Виола в этот момент сидела на краешке кровати и читала «Дары волхвов». Перед приходом Варшавского ей захотелось отвлечься от мыслей о предстоящем разговоре, и, открыв наугад томик О\'Генри, она с неожиданной легкостью растворилась в неоновых огнях Большого Яблока, ощутила его покалывающие хвойные запахи и сумеречную палитру мокрых мостовых, подкрашенных хрупкими мазками мандариновых корочек и пастозным бурлеском пунцовых листьев пуансетии. Забыв обо всем, она сама окунулась в это чуть слащавое от блеска витрин море Сочельника, в волнах которого кружились судьбы двух молодых людей, готовых пожертвовать очень многим, но любой ценой раздобыть друг для друга рождественские подарки. И читая о том, как героиня рассказа решила остричь свои прекрасные волосы, чтобы продать их и на несколько вырученных долларов купить наручные часы любимому мужу, она вдруг почувствовала, как в носу защекотало и на глазах выступили слезы. «Я превращаюсь в какую-то сентиментальную дуру», – подумала Виола…

В этот момент Варшавский постучал в дверь.

Табу

– Вы поступили совершенно неразумно, по-детски, – произнес он, выслушав несколько сбивчивый рассказ Виолы, состоящий из недомолвок, повторов и не по-женски расточительных пауз, в которых плавала сумятица переполнявших ее чувств.

– Я ваш друг. И если что-либо случается, я тот самый человек, которому можно довериться. О том, что вы потеряли работу, я почему-то узнаю от Ирены. А ваша размолвка с Юлианом… Я догадываюсь, что подноготная этого дела слишком щекотлива, чтобы делиться со мной подробностями. Я это понимаю. Ни на чем не настаиваю. Но, насколько помню, вел я себя самым подобающим образом, и если у Юлиана взыграла ревность, то ему, как психотерапевту, лучше самому разобраться в ее мотивах и немножко поработать над самим собой…

Он замолчал и вопросительно взглянул на Виолу:

– Ну что же вы прячете глаза?

Виола с удивлением посмотрела на Варшавского:

– Леон, разве не вы были тем человеком, который мановением руки снял мою мигрень и рассказывал удивительные вещи о мире, и даже

пообещал перемены в моей судьбе. Вы, я помню, говорили о… как бы произнести это слово и не сглазить… Или я уже сглазила, чего-то захотела большего, чем положено. Зато вы это слово повторяли не раз и не два, вы просто сделали из него алые паруса, как принц для своей Ассоль. Это слово… можно я его скажу в скобках: открыла скобку – «счастье» – закрыла скобку. Как за школьной партой. Что-то вроде алгебраической формулы. Главное – не вывести опасное слово за скобки. А то его сразу унесет ветер в неизвестном направлении… Вы ведь просто посмеялись надо мной. Так ведь?

– Ничего подобного! – у Варшавского неожиданно построжело лицо. – Вас проверяют. Понимаете? Обещая счастливые перемены в вашей жизни, я был лишь проводником. Я получил этот месседж для вас – не для себя. Вас направляют высшие силы, но и они же вас испытывают.

– А зачем меня испытывать? Меня что – готовят в разведчицы? Или в космонавты? Может быть, я совершила непростительный проступок, очень нагрешила? Украла? Навредила ближнему? И как мне быть теперь? Вы же ясновидец, ответьте…

Она бросила на него порывистый взгляд, и глаза у нее опять стали чуть влажными, но оттого что она не хотела, чтобы Варшавский это заметил, Виола сделала усилие, сжав и тут же приоткрыв губы, и ее лицо в эту минуту обрело особую волнующую красоту, неожиданный румянец на щеках вспыхнул с какой-то новой силой, словно это резкий порыв зимнего ветра вручил ей, и только ей одной предназначенный дар волхвов…

Варшавский слегка откинулся в кресле, и в глазах его появилась знакомая Виоле растерянность. Впрочем, неожиданный ретрит продолжался буквально несколько секунд, после чего он порывисто вскочил, драматически сложил и потер руки. Затем быстро осмотрелся, и ноздри его затрепетали, видимо впитывая сложные флюиды Ирениной спальни, в которых густо переплелись ароматы изысканных духов, кремов, лосьонов и лаков для ногтей с полусонным томительным ароматом ухоженного женского организма.

На секунду бросив тревожный взгляд наверх, Варшавский кивнул, получив ответ на мучивший его вопрос, и продолжил:

– Знаете, Виола, некоторые люди наивно полагают, что ясновидец предугадывает будущее. Это не так. У ясновидца есть особое чутье… чутье зверя, который чувствует запах беды еще до ее зарождения. До того, как искра зажгла сухой пучок травы на обочине дороги, зверь ощущает приближение огня, в нем нарастает необъяснимая тревога, и он бежит, прячется, ищет защиту от… необъяснимого. С людьми, в принципе, происходит тоже самое. И мы иногда получаем эти неясные толчки из будущего, но редко кому удается окрасить неясные и даже непонятные ощущения в цвет и придать им форму. Нострадамусу такое удавалось, но и он как будто видел события, которые уже свершились, а не события, которые свершатся в данной точке пространства через сколько-то лет. Я понимаю – это звучит странно, ведь время необратимо и стрела его направлена только в будущее. Но существуют непостижимые пути попадания наших ощущений на кончик этой стрелы и передача увиденного назад в место, откуда стрела была запущена. Нострадамус мог увидеть будущее, но не мог влиять на него, как это делают герои фантастических романов. Не пытайтесь задавать вопросы будущему или, что еще хуже, пользоваться услугами гадалок… Будущее обведет вас вокруг пальца и, если даже вам удастся на миг оказаться на кончике стрелы, знайте – стрела эта, скорей всего, принадлежит чужой судьбе и вы можете, не ведая того, прилепиться к чужой планиде, взяв на себя чужую роль… Я хочу сказать… Мы ведь находимся в рамках человеческого понимания и ощущения времени, и лучше не пытаться эти рамки раздвинуть… Хотя иногда я думаю… Если бы я мог поменять что-то и вернуться назад… сместить свое время… Вы… Я смотрю на вас…

Что-то изменилось в его голосе, и Виола почувствовала, будто ее обдало жаром… «Господи, я вся горю…» – подумала она и опустила глаза.

– Боль, которая точит меня уже много лет, вдруг исчезла, отпустила меня… Вы заполнили провалы времени, словно перекинули мостик через пропасть, и мне надо сделать только шаг… один шаг…

Виола подняла голову и с виноватой улыбкой посмотрела на него, губы ее опять приоткрылись, словно искали слова для своей защиты, и она только сказала одно слово «Леон…», за которым складывалось мучительное и беспомощное «не надо», но он сам, будто спохватившись и чувствуя, что она собирается его остановить, громко перебил не столько ее, сколько самого себя: