Речитатив
Шрифт:
Юлиан пожал плечами.
– Я этот рецепт нашел специально для своего папы, у него две недели назад был день рождения, полуюбилей своего рода… шестесят пять лет в боевом дозоре, и теперь он у меня стал законным американским пенсионером. Так вот, папа мой – большой обожатель Хема, он в молодые годы мог наизусть читать куски из «Прощай, оружие» и даже был знаком с Кашкиным – известным хемингуеведом. Извиняюсь за невольное словоблудие.
Как сам понимаешь, знаменитый портрет старика в грубом свитере занимал полстены в нашей маленькой квартире. А тут мне недавно попался на глаза рецепт
Гельман протянул Юлиану конический бокал довольно большого диаметра. На поверхности бокала покачивалось мелкое ледяное крошево.
– Вот он, «папа-доблес» – двойной дайкири Хема. Красиво! Скажи!
– Папу твой сюрприз очень удивил?
– Еще бы! Папа был на седьмом небе. Но ему удалось сделать только два глоточка. После чего мама сказала: «Остановись!» А у нее это прозвучало как приговор без права апелляции. У папы диабет, ему подобные коктейли не рекомендуются. Надо было видеть его лицо. Такое же, как у Спринта, когда телячья кость, которую он получил от Верки, закатилась под кровать, и щель оказалась непроходимой для его морды.
Юлиан сделал глоток, покатал на языке ледяные осколки и криво усмехнулся…
– Неужели с этой хохмой он вошел в мировую литературу?
– Представь себе. Но для того, чтобы разобраться в сложных взаимосвязях ликера мараско с хемингуэевским сленгом, ты должен хотя бы трижды осушить этот бокал. Говорят, Хем мог за один вечер выпить порядка пятнадцать дринков.
Юлиан пожал плечами:
– Первое ощущение – как поцелуй в щечку от пионерки. Напоминает освежающий диетический напиток. Натуральный лимонад… Я почти не чувствую алкоголя.
– В этом весь фокус. Ощущение алкоголя приходит примерно после третьего удара и уже не оставляет тебя никогда. Хем сравнивал питие этого дринка с катанием на горных лыжах, когда на вираже снежная крошка летит в лицо.
Порыв ветра встряхнул апельсиновое дерево, которое росло прямо перед окном, выходящим в сад, и оранжевые блики беспорядочно заметались по комнате. Спринт резво вскочил и как прокаженный начал гоняться за солнечными зайчиками. Потом, перевозбудившись, он рухнул на небольшой коврик возле камина, перевернулся на спину и начал с невероятным рвением елозить по нему, как будто хотел почесать неудобное место где-нибудь на загривке.
– Теперь ты понял истоки популярного когда-то танца под названием «твист?» – усмехнулся Гельман и, присев на ковер, стал трепать и почесывать кирасирскую грудь своего питомца. Спринт постепенно начал замедлять ритм твистопляски, пока полностью не замер с торчащими кверху лапами, одна из которых осталась полусогнутой, и в эту минуту он весь – в пегих разводах и белых блямбах – был удивительно похож на прекрасно сработанную мраморную скульптуру.
Хаос
Юлиан помешивал коктейль, прислушиваясь к сговорчивому шуршанию ледышек…
– Виола от
Гельман поднялся, и в ту же секунду Спринт перевернулся в свою обычную полулежачую позу и, положив голову на лапы, замер, будто хотел сказать: меня здесь нет, не обращайте на меня никакого внимания.
Гельман достал из кармана бумажную салфетку и вытер испарину со лба:
– Я сразу увидел, что ты не в себе, просто не хотел с вопросами лезть.
Он подошел к бару, добыл приземистую бутылку текилы и со скрипом проворачивая плотно забитую пробку, потянул ее с глуховатым, но резким выхлопом, от которого Спринт пружинисто вскочил на лапы и зарычал, сверкнув белым пятном на холке.
– Плесни мне тоже, – попросил Юлиан. – Что-то меня «папа-доблес» не расшевелил.
– Она по-серьезному ушла, забрала свои вещи? – спросил Гельман.
– Нет, вещи не забирала. Оставила короткую записку: «Я ухожу. Когда вернусь – не знаю. Не ищи меня».
– Значит, не все так трагично. Я не пойму, чего ты разнервничался? У тебя на лице царит динамический хаос, говоря математическим языком. Ну, поругались… Для некоторых пар сей процесс является ежедневной нормой, как дринк для папаши Хема. Мы с Верой тоже иногда обмениваемся укусами, но я мудрый и хитрый, поэтому делаю первым шаг к примирению – даже если моей вины нет ни капли.
– Понимаешь, Мишка, у нас все осложнилось из-за одного человека. Упал он как снег на голову и внес в нашу жизнь вот этот самый динамический хаос.
– Кто он такой? Я его знаю?
– Возможно, ты слышал о нем. Это Лев Варшавский. Целитель или, как он сам себя называет, ясновидец… Он в «Вестнике эмигранта» себя рекламирует чуть ли не как второе лицо после Иисуса Христа. На редкость самоуверенный тип, но знающий и очень, я бы сказал, ретивый.
– Я ничего о нем не слышал, русскую прессу я не читаю, просто нет времени этим заниматься, но я лет десять назад познакомился, будучи в гостях, с подобным экземпляром. Ты знаешь, они даже на людей выше их ростом смотрят сверху вниз. Тот, о ком я говорю, был травником, различал энергетические потоки исходящие от продуктов, помахивая каким-то штырем, похожим на телескопическую антенну; при этом требовал полного повиновения, и если больному травка не помогала, он обвинял его в нарушении инструкции заваривания или хранения…
Гельман уселся на табурет и пригубил рюмку текилы:
– Значит Варшавский хочет украсть у тебя Виолу?
– Похоже, даже очень хочет. Но допускаю, что такой расклад – плод моего воображения. У нас на этой почве произошла ссора. В общем-то, я погорячился… Сказал пару резких слов… Меа culpa.
– Ты думаешь, она могла к нему уйти?
– Нет, я думаю на такой кульбит она не способна. Понимаешь, Мишка, Виола очень притягательная женщина, она нравится мужчинам – это не секрет, но до сего дня я никогда не нервничал и сильно не ревновал. А тут – нашла коса на камень. Я вижу, как он на нее смотрит, а она… она не знает, что с этим делать. Он совершенно не в ее вкусе, но он очень властный, в нем есть харизма, гипнотизм. Вот я и сорвался в какой-то момент, выясняя с ней отношения.