Речитатив
Шрифт:
– То, что ты легко попадаешь под гипноз, для меня не новость, а вот как он сумел загипнотизировать картошку?
– Слушай, Жюлька, мистерии начались с первой минуты его появления. В прошлый раз он мне снял головную боль, применил какую-то корейскую технику. Ты же знаешь, у меня бывает затяжная мигрень, иногда голова болит часами и ничего не помогает. А он сделал несколько пассов, и все прошло… Все-таки руки у него волшебные. И потом, я не знаю, как ему это удалось, но он догадался что у меня начались месячные…
За долю секунды до того, как у Виолы вырвалась эти слова, она почувствовала какой-то невесомый щелчок из
Но боковым зрением она все видела. Она видела, как исказилось лицо Юлиана и дернулся его кадык, и чувство острой беспомощности окатило ее еще до того, как она услышала его голос, будто она уже знала, какие слова он скажет.
– Так он тебе успел гинекологический осмотр сделать, пока я сидел на балконе?
Юлиан произнес это с какой-то сладкой дрожью, удивляясь совершенной анонимности своих слов, будто они принадлежали не ему; слова отделились от языка, как парашютисты от фюзеляжа самолета, и понеслись с обреченным ускорением к бледному пятну ее лица. И он тут же пожалел о том, что сказал, и ему хотелось задержать это неизбежное падение. Но парашютики, сшитые из дырявых и куцых обрезков самолюбия, уже не могли замедлить катастрофического сближения.
Она повернула к нему свое лицо, в котором рождалось и гасло что-то детское, какая-то давняя обида, лицо маленькой девочки, беспомощное и оттого мучительно любимое. И он себя в ту же секунду почувствовал мальчишкой, который со своей парты смотрит на ее профиль, не в силах оторвать глаз от кудрявого колечка прилепившегося к ее шее.
«Извини, Вилочка, я не хотел…» – почему-то именно эти слова появились перед ним, как текст на экране телесуфлера. Но он не успел или не захотел их произнести.
– Дурак… Как ты мог? – ее губы дрожали, и глаза сразу стали горячими от слез. Она вскочила с дивана и почти бегом бросилась из комнаты, и, когда она пробегала мимо него, халатик распахнулся – и он увидел округлость и белизну ее живота. В ту же секунду полотенце, которое он небрежно подоткнул, выйдя из ванной, упало на пол. Он посмотрел ей вслед, и его бросило в жар от дикого желания догнать ее, схватить и овладеть ею с той беспощадной и грубой силой, с какой пропеченные солнцем римские солдаты хватали белокожих сабинянок. И у него в глотке заклокотал сухой горловой хрип, испепеляющий инстинкт зверя. Он застонал, чувствуя, как шевелилось и распрямлялось чешуйчатое чудовище, выбираясь из своей мохнатой норы. Оно вздымалось, раздувалось капюшонами кобры, наливаясь тяжелой венозной кровью, и мутная капелька яда появилась на кончике этой готовой к броску пасти.
Он смотрел ей вслед, кусая губы, но не мог сдвинуться с места.
Часть вторая
Когда нам хочется растрогать своей музыкой звезды, у нас получается собачий вальс.
Г. Флобер
Рецепт
Юлиан
– Стоп! – коротко, но внушительно приказал хозяин. Пес отбежал в сторону, остановился и, не мигая, посмотрел на Юлиана; впрочем, его молчание могло быть истолковано не иначе как приглашение к игре. И если не глаза, так обрубок хвоста выдавал этот призыв своим бешеным туда-сюда.
– Проходи, проходи… не мнись на пороге, как двоечник, потерявший дневник, – поторопил Гельман Юлиана. – Вера с детьми решили осчастливить бабушку с дедушкой, и я было подумал, что у меня появилась редкая возможность посидеть в тишине и расслабиться. Куда там… Спринт погнался за мухой и в азарте зацепил неосторожно оставленную на краю стола корзинку с Генкиными игрушками, после чего, испугавшись грохота и моих проклятий, он стал носиться как угорелый… Та еще картинка…
Они зашли в довольно просторную комнату с большим окном, выходящим в сад. По темно-каштановому паркету, как конфетти, были рассыпаны оранжевые брызги закатного солнца, настроганные вперемешку с детскими кубиками, пупырчатыми кирпичиками «лего», трансформерами, фотографиями бейсболистов и всякой детской всячиной, назначение и название которой давно потеряло смысл в силу отсутствия конечностей, нашлепок и запчастей.
– Я без звонка, извини, если не вовремя, – сказал Юлиан. По его скулам пробежала сухая нервная волна.
– Да ладно тебе расшаркиваться. Проходи…
Гельман снял с треноги раскрашенную цветными мелками доску для рисования и, пользуясь ею как бульдозерной лопатой, быстро начал сметать все детские игрушки в угол комнаты.
– Хочешь пожевать чего-нибудь? Ты только намекни… У нас с этим делом все в порядке. Пока есть в погребах запасы, а Верочка у меня – ох какая запасливая, мы хлебосолы – дальше некуда, а кончатся запасы или в случае войны, автоматически перейдем на собачий корм, потому что он никогда не кончится. Могу показать, какие у нас в гараже мешки собачьей радости хранятся. На год вперед. Выпьешь?
Юлиан ничего не ответил, он сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и начал трепать холку Спринта, который, млея от удовольствия, приоткрыл свою пасть, роняя на пол слюни.
– Да, пожалуй, я бы выпил, – сказал Юлиан с несколько отрешенным видом.
Гельман кивнул и подошел к бару, встроенному в большую почти на полстены нишу, к которой примыкала полукруглая стойка, а рядом примостились три барные табуретки с короткими спинками.
– Чем бы тебя таким удивить… Слушай, старик, хочешь, я тебе сделаю двойной дайкири по рецепту самого Хемингуэя.