Речитатив

Постолов Анатолий

– Жюленыш, ты что, меня на смотрины везешь?

– Очень ты любишь ставить прямолинейные вопросы, Ключик. А мне приходится искать уклончивые ответы.

– Я спросила просто так, без всякого намека…

– Я понимаю. Мне с тобой, солнышко мое, хорошо, и поверь, институт брака сие состояние не поменяет. Это формальность, которая просто придаст нашим отношениям некую условную базу… ну пойми, я пока в стадии ухажера, пусть она продлится какое-то время.

– Ладно, не буду тебя терзать своими притязаниями.

– Ты меня нисколько…

– А как быть с Варшавским? Я думаю, после того, как все недоразумения разъяснились, тебе надо с ним поговорить. Он считает нас своими друзьями, не питает к тебе никакой враждебности и раскрыт для

дружеских объятий.

– Обниматься с Командором… бр-р-р…

– Ну перестань… А знаешь, ты ведь оказался прав. Помнишь, ты сказал мне, что Командор – муж донны Анны? А я с тобой поспорила. Представь себе, когда я была у Ирены, от нечего делать стала перебирать ее кинотеку и увидела «Маленькие трагедии Пушкина». Это фильм, сделанный, когда еще Высоцкий был жив. Он там играет Дон Жуана. И вот начала я смотреть, и понимаю по ходу действия, что вроде несуразно получается: Донна Анна приходит на могилу своего супруга, а не отца, как в опере. Тогда я беру у Ирены томик Пушкина, открываю и – представляешь! Пушкин ушел от оперного либретто, сделал Командора мужем донны Анны, и сразу вся сцена превратилась в любовный треугольник.

– Александр Сергеевич приправил легенду, добавил для остроты немного кайенского перцу. А я еще тогда, слушая оперу, подумал, что только ярость ревнивого мужа оправдывала бы действия Командора.

– Но ты же понимаешь, что Варшавский не играл эту роль…

– Я понимаю… Просто несколько суеверное чувство возникло. Знаешь, есть люди, которые с лучшими намерениями к тебе лезут, а результат резонирует совсем неожиданным образом. Это как очистительная буря. Она спасает от засухи, но прибивает градом урожай.

– Но Варшавский не такой, Жюль. И потом, у него какая-то возникла интересная идея, и ему просто не терпится с тобой поделиться. Он тебя очень уважает, твое мнение…

– Ладно. Я ему завтра позвоню с работы. Почему-то я уже заметил, как только возникает тема Варшавского, я тебя начинаю хотеть.

– Так это же хорошо.

– Что хорошо?

– Что начинаешь хотеть.

– А Варшавский вроде пивных дрожжей. Создает брожение.

– Ты опять на нем концентрируешься, Жюль… Ну посмотри, какая женщина рядом с тобой. Горячая… желанная… готовая отдаться по первому зову своему возлюбленному Ромео… Дон Жуану… кого я еще не назвала…

– Двоих, сгоревших от любви, тебе мало, ну ладно, буду третьим…

– Нет… первым, всегда первым…

Паноптикум

Юлиан дважды названивал Варшавскому, но безрезультатно. Автоответчик включался, и голос ясновидца обещал перезвонить в ближайшие пять минут, но, видимо, график приема больных был настолько плотным, что созвониться им удалось только в начале восьмого, после того, как Юлиан отпустил последнего пациента.

– Вы позвонили очень кстати, – голос Варшавского звучал с перебоями и даже с некоторой одышкой. – Как далеко вы от меня? – В пяти минутах езды, – ответил Юлиан.

– Приезжайте и подождите в приемной. У меня пациент. Я делаю массаж. Закончу через полчаса, и тогда мы сможем поговорить.

Вскоре Юлиан припарковался возле двухэтажного здания, на фронтоне которого висела вывеска: «Многопрофильная клиника доктора Левитадзе».

Варшавский снимал помещение на втором этаже. Дверь в приемную была открыта. Юлиан вошел и огляделся. В комнате находилось трое. Невысокий мужчина преклонных лет со слезящимися красными глазами сидел на двух вплотную составленных стульях, как-то по-детски скрестив короткие ножки и напряженно упираясь ладонями в дерматиновую обшивку сидений, от которых он, казалось, готов был отжаться, как спортсмен-разрядник. «Геморрой» – поставил диагноз Юлиан. Рядом с мужчиной, соблюдая дистанцию в один стул, сидела довольно полная, пожилая женщина в платье безнадежно-горчичного цвета. Она держала на коленях большую соломенную сумку с множеством бронзовых нашлепок, из которой выглядывал темно-вишневый стаканчик

термоса и уголок русской газеты с крупно набранным заголовком: «Уроки Истории ничему…». Концовка фразы уходила в сумку, но легко угадывалась. «Остеохондроз и гипертония» – подумал Юлиан.

Еще один визитер – лысый мужчина в очках с затемненными стеклами, оккупировал потертый диванчик напротив, и, сцепив на коленях руки, методично вращал один большой палец вокруг другого, меняя направление вращения примерно каждые две секунды. Иногда что-то в этом моторчике заклинивало, тогда мужчина с печальным видом смотрел на свои руки, после чего средним пальцем поправлял сползающие на нос очки. «Вот это мой типаж, – отметил Юлиан. – Бессонница и неврастения».

Появление нового пациента сразу же изменило расположение сил в приемной. Все взоры обратились на Юлиана. Он без промедления был подвергнут перекрестно-примерочному осмотру, что само по себе обычное явление в местах принудительного соприсутствия – таких, как зал ожидания, вагонное купе или приемная врача. Драматические коллизии, в них происходящие, могут ужаснуть до слез или рассмешить до колик случайного свидетеля, а то и сделать его – иногда даже против своей воли – активным участником событий.

Мужчина, сидевший одной задницей на двух стульях, смотрел на вошедшего с полупрезрительным видом бывалого больного, как бы осуждая барскую ипостась подтянутого и загорелого Юлиана. А он, в брюках от Зеньи, в элегантно приталенной рубашке от Ватанабэ и мокасинах от Гуччи, и впрямь выглядел пришельцем с европейского континента, а посему волей-неволей становился весьма уязвим, ибо легко мог попасть под стрелы публичного осуждения. Привычка прибедняться настолько въелась в американский образ жизни, что увидеть прилично одетого мужчину-калифорнийца удается лишь в особых случаях: на деловом рауте, премьере в филармонии или на церемонии вручения какой-нибудь позолоченной статуэтки. Зато на следующий же день он неизменно превращается в нечто среднее между бомжом и нищим студентом.

Пожилая дама тоже участвовала в осмотре. Но под другим углом. Слегка приподняв выщипанные брови, она, похоже, проводила мимолетную ревизию Юлиановых физико-технических данных: сердце, печень, поджелудочная железа, почки, кровеносная система, легкие, гортань, желудок, толстая кишка… Однако в облике Юлиана она ничего желтушного, ушибленного, запущенного, гнойного, бледного, дряблого, пониженно-кислотного и гипертонического не нашла.

Мужчина на диванчике менее других был вовлечен в изучение пришельца. Он разве что на несколько секунд остановил неутомимое вращательное движение своего вхолостую работающего моторчика и, основательно взявшись двумя руками за дужки очков, с решительным видом подвинул свой наблюдательный агрегат поближе к переносице. Очки тут же вернулись на прежнюю позицию.

Юлиан подошел к стопке журналов, лежавших на низком столике, взял потрепанный «Огонек» и начал его рассеянно перелистывать.

– Они одно старье держат, – сокрушенно сказала дама. – Все журналы за прошлый год…

– Жмоты, – поморщился старик, сидевший на двух стульях. – А что это за мебель? – он неопределенно показал рукой в сторону диванчика и скорчил презрительную мину. Я такой диван пару дней назад выбросил на помойку. А они этот хлам подбирают как ни в чем не бывало.

Юлиан мысленно улыбнулся. «Они» составляло излюбленную форму политической некорректности критиков социума. Это личное местоимение как бы переходило в безличную форму и таким образом могло смело охватывать всех без исключения: от дворника до министра и от уборщицы до президента. «Они» то и дело путались под ногами и постоянно мешали бороться с негативными явлениями жизни. Правда, от нелицеприятной критики борцов за справедливость в «их» адрес никому из «них» не становилось ни холодно ни жарко. Зато сам критик оставался доволен своим нетерпимым к «ним» отношением, в глубине души смирившись с инвариантной несправедливостью окружающего мира.