Разящий меч

Форстчен Уильям Р.

Григорий, все еще одетый в форму полковника Тридцать пятого полка, вышел из боковой двери. Увидев Эндрю, он нервно отдал честь:

— Надеюсь, вам понравилось, сэр.

Эндрю шагнул вперед и похлопал Григория по плечу:

Ты чертовски смутил меня, но мне очень понравилось. Спасибо. Юноша расплылся в радостной улыбке.

— Как твоя рана, сынок? — тут же вмешался Эмил. — Ранение грудной клетки — штука серьезная.

— Все в порядке, сэр. Только что получил приказ о назначении.

Эндрю улыбнулся:

— Быть помощником начальника штаба Ганса Шудера — трудное дело,

Григорий. Выполняешь фактически всю работу, а слава достается другим.

— По правде говоря, сэр, я рассчитывал, что буду полевым командиром, — отозвался Григорий.

— Всему свое время, сынок. В прошлый раз ты отлично выполнил порученное. Просто чудо, что ты остался в живых.

— Это заслуга вашего Меркурия, сэр, я просто сидел на нем верхом.

Эндрю улыбнулся:

— Подлечись немного, поучись у Ганса, наберись опыта, а через пару месяцев подумаем насчет командирского поста.

— Спасибо, сэр! — Юноша просиял от радости. Он снова отдал честь, четко повернулся и отправился в сторону, где его поджидала девушка, одетая в простое крестьянское платье. Глядя вслед поспешно удаляющейся парочке, Эндрю добродушно усмехнулся. Григорий что-то объяснял, размахивая одной рукой, второй он поддерживал девушку за локоток.

— Может, пойдем домой, выпьем чаю? — предложила Кэтлин. Она вопросительно посмотрела на стоящих перед ними героев сцены — выглядели они впечатляюще: Пэт со следами от грима в рыжей бороде, а за ним Боб Флетчер, так и не снявший женское платье.

— А может быть, и чего-нибудь покрепче. — Она заговорщицки подмигнула Пэту.

— Кэтлин, Кэтлин! — с укором воскликнул Эмил.

— Господи, Эмил, слишком долгое воздержание может убить несчастного.

— Точно-точно, — поддержал ее громовым басом Пэт. — Мне нужно подкрепиться после всех издевательств, которые мне пришлось вытерпеть на сцене.

— Ну, ты сам напросился в актеры, — парировал Эмил. — Хорошенькое занятие для командующего артиллерией!

— С вами не соскучишься, — одобрительно сказал Калин. — И все видят, что мы не кичимся своими титулами. Как бы то ни было, подкрепиться нам всем не мешает.

Они обогнули театр, выйдя к главному входу, где еще не рассеялась толпа. Зрители тотчас принялись благодарить за прекрасное представление и поздравлять актеров.

Для русских театр оказался открытием. Прежде они не видели ничего подобного. До появления в этом мире янки все развлечения сводились главным образом к представлениям скоморохов на рыночной площади или сценкам из жизни святых, которые разыгрывались перед церквями.

Сейчас в городе то и дело ставились отрывки из пьес Шекспира, пародии на него, музыкальные шоу, мелодрамы с такими названиями, как «Поруганная любовь» или «Боярин и крестьянка» — все с любимейшими русскими песнями или переведенными на русский популярными американскими куплетами. Двое рядовых Сорок четвертой Нью-Йоркской батареи, один из которых когда-то работал в театре, организовали труппу и построили зал на пятьсот человек; он почти каждый вечер был полон.

Их соперники в конце прошлого года открыли второй театр, поставив «Венецианского купца», переведенного на русский и получившего название «Новродский боярин».

Хотя Джон постоянно жаловался на то, что люди только время зря теряют, сидя в театре, Эндрю от всего сердца одобрил начинание. Он подозревал, что, если Джону дать волю, работы велись бы круглосуточно. Правда, пришлось согласиться с необходимостью цензуры «Юлия Цезаря» из политических соображений, чтобы не оскорбить Марка и других римлян.

От театра группа направилась к холму, ее провожали задержавшиеся зрители. Эндрю запрокинул голову и посмотрел вверх, наслаждаясь теплым вечером и звездным небом. Весь день он пытался забыть о грядущей войне. В конце концов большего он сделать пока не мог. Армия была готова, пикеты выставлены — оставалось только ждать. Этот вечер был, возможно, последней передышкой перед схваткой, в первый раз после тифа он был дома. Все дружно смеялись и расхваливали Пэта, а он отпускал непристойные шуточки по поводу привлекательности Боба и его задней части. Они шли к центру поселка. Деревья отбрасывали длинные тени на дорогу, во многих домах еще горел свет. На площади звучала кадриль, и парочки весело танцевали. Это был бал, устроенный для Тридцать пятого полка и Сорок четвертой батареи, а также их дам, и бал этот был в самом разгаре, несмотря на то что театральное представление уже закончилось. Парочки шептались, прячась в тени. Звучала русская и английская речь, слышались латынь и карфагенский. Некоторые, коверкая слова, говорили на смеси четырех языков.

Оркестр заиграл кункстеп, и парочки со смехом и не слишком уверенно принялись плясать, а вокруг них танцевали их тени.

Эндрю остановился полюбоваться танцорами.

— Джентльмены, прошу, — пригласила остальных Кэтлин. — Пэт, ты знаешь, где водка.

— Только давайте тише, — предупредил Калин, -а то моя Людмила задаст нам жару, если мы разбудим ребенка.

Пэт благодарно поклонился Кэтлин, и все направились к дому, проталкиваясь через танцующих.

— Напоминает шестьдесят четвертый год, — сказала Кэтлин, глядя на танцоров.

— Что именно? — спросил Эндрю.

— Вторая армия устраивала бал в честь дня рождения Вашингтона. Это была чудесная ночь, молодые офицеры и их дамы танцевали всю ночь напролет. Последняя романтическая ночь, сумерки богов.

Она замолчала.

— А три месяца спустя было сражение при Уайлдернессе.

— Давай не будем думать об этом, — прошептал Эндрю.

Она посмотрела на него и улыбнулась:

— Давай не будем.

Он протянул руку, обнял ее за талию, и они закружились в вальсе.

Он всегда чувствовал себя неловко, когда ему приходилось танцевать, но сейчас их, казалось, подхватил ветер, и они летели между молодыми солдатами и старыми ветеранами, сияющими девушками, которые радостно улыбались своим любимым, и женами, которые плакали, думая о предстоящей разлуке. Как они все хотели остановить время, чтобы это мгновение длилось целую вечность и не было никакой угрозы с севера, хотя бы до рассвета. Люди танцевали, оркестр играл, музыка уносилась в ночное небо.

Калин стоял, глядя на них и сжимая рукой неизменный цилиндр. Он склонил голову, словно в молитве, по щекам его текли слезы.