Развод
Шрифт:
— Так ли нужна война? Найдут ли когда-нибудь люди другой выход агрессии? Вряд ли, — размышляет он вслух и не без удовольствия представляет возможное уничтожение человечества. — Бог совершил большую ошибку: ему следовало остановиться, когда он создал растения… — И пылко, с жалостью к Богу, чья скорбь из-за неудавшегося эксперимента наверняка во много раз превосходит его собственную, восхваляет деревья.
Тем же вечером, сидя в приемной, они смотрят старые фотографии, которые отец хранит в серебряной шкатулке. Снимков более сотни, одни сделаны в Сербии на фронте, другие в Будапеште — в купальнях, на улицах, в ресторанах, комнатах и садах, в Будапеште и Вене, Париже, Нью-Йорке; семейные фотографии, старейшие — годов 1860-х,
— Это мать? — дивится Софи; на фотографии, подписанной на обороте именем ее матери, сидит в задумчивой позе застенчивая девица с длинными волосами.
— Да, так она и выглядела, — с неожиданным чувством подтверждает отец. — Так она и выглядела, когда я на ней женился, — вздыхает он и торопливо прячет снимок в шкатулку; Софи обидно, что он не желает вспоминать о ее матери в ту пору, когда он любил ее, до того, как она превратилась в мнимую femme fatale с поздних фотографий.
— И что случилось? — спрашивает Софи.
— Она стала совсем другой, — недоуменно отвечает отец. — Она изменилась… — и решает не продолжать разговор на эту болезненную тему.
Половина одиннадцатого, замечает отец, пора спать.
Софи наблюдает, как он проверяет холодильник, составляет список покупок на завтра.
— Ты ляжешь внизу? — спрашивает он. Прежде чем отойти ко сну, ему хотелось бы погасить везде свет. — Чем ты займешься? — спрашивает он. — Если будешь что-то делать на кухне…
— Ты деспот, — перебивает Софи, — ты это знаешь?
— Знаю. — Он улыбается. — Я рад, что ты наконец осознала… — добавляет он напоследок.
Будь у него сын, отец вел бы себя иначе; в просперо и вздорных лиров превращаются отцы дочерей, а не сыновей. Будь у него сын… размышляет она.
Дом угнетает, призрак его окружает ее, давит всё тяжелее; она растворяется в этом призраке. Ее самой, в юности в доме отца? Но она вовсе не чувствует себя юной. Эта тень — ее отсутствующая мать, чье место ей надлежит заполнить. Отсутствующая мать, чье отсутствие никогда не обсуждали.
В этом доме обитает призрак ее матери — той молодой женщины, какой мать была до рождения Софи, той, чью судьбу она повторяет, очутившись в таких же обстоятельствах, судьбу молодой женщины, жившей с мужчиной, у которого не было на нее времени, который не относился к ней всерьез, шутил о сексе и оскорблял ее своим безразличием. Призрачное присутствие женщины, которую отец осуждал, жены, которая не оправдала его ожиданий и лишилась своего места, было сильнее всего, что девушка помнила о своей матери или каким могла бы вообразить ее нынешнее существование; призрак оказался сильнее девушки. В доме ее отца в Гарфилде жила не она, а призрак ее матери, попранный, запуганный, затаившийся, спрятавшийся под маской молоденькой девушки.
Они идут по Клинтон-авеню. Сегодня днем Софи уезжает;
— Я потерял дочь, — говорит он сам себе.
— Как психоаналитик, ты должен понимать, — возражает Софи, но он качает головой. Взгляд его говорит обо всем.
— Я же здесь, я приехала, — вновь пытается она, но слабость ее протеста лишает ее решимости. Домой они возвращаются молча. Она решила бросить свою хронику. Реб Шимон из Нитры наблюдает за птицами, юный Моше Ландсманн едет на поезде в Паздич объясниться с родителями, парочки гуляют по corso еще до ее рождения, Роза и Рудольф, Камилла и граф Чаба-Чаба, все они персонажи утраченной книги, из которой уцелело лишь несколько случайных страниц. Отец и дочь шагают бок о бок, их слова и молчания будто оказываются в мертвой зоне, они тоже персонажи книги.
— Что за книгу ты пишешь? — спрашивает отец в аэропорту. Они приехали на час раньше; она сдала в багаж чемодан, наполненный в основном медными кастрюлями и сковородками «Пол Ревир» — свадебными подарками, которые отец хранил, пока она путешествовала. Они прогуливаются по аэропорту — до выхода на посадку и обратно в зал ожидания.
— Это не то чтобы художественная литература, — объясняет она, — тебе должно понравиться…
Но отец, не дослушав, нетерпеливо перебивает ее байкой венгерского юмориста Каринти [78] . Отец пожимает плечами, оба смеются.
78
Фридьеш Эрнё Каринти (1887–1938) — знаменитый венгерский писатель.
— В три годика ты безумно меня любила, — неожиданно говорит он. — Ты это помнишь?
Помню, признается она, но отцу не становится легче. Слишком поздно его утешать, он настойчиво сжимает ее запястья и вспоминает те счастливые дни, когда ей было три годика.
— И это был чистый секс, — добавляет отец. — Ты знаешь?
— Знаю.
Софи смеется, но он не слышит — и не чувствует ее поцелуя. Он стоит один перед выходом на посадку, взгляд его туманит печаль, он не смирился со старой утратой; отец с горечью и мужеством поджимает губы.
Софи не может угодить отцу; пожалуй, никто и никогда этого не мог и не сможет. В конце концов, он служитель культа.
— Так что за книгу ты пишешь? — спрашивает он на прогулке. — Ты можешь мне объяснить, что за книга такая?
(В зале суда толпятся ортодоксальные раввины из Венгрии и их семьи, ЭЗРА — кипа неуклюже сидит на его непослушных волосах — вместе с тестем, РУДОЛЬФОМ ЛАНДСМАННОМ, стоит у стола судьи. На ЛАНДСМАННЕ мягкая серая фетровая шляпа. Какой-то раввин сыплет проклятиями на иврите, СОБРАВШИЕСЯ одобрительно кричат.)
ЛАНДСМАНН. Почему они так орут? Здесь воняет. Боже мой! Расторгните тот брак!
ЭЗРА. Это всё ваши люди, Ландсманн, эти венгерские фанатики. В Польше мы таких называли кальвинистами.
ЛАНДСМАНН (вздыхает). Это правда. Ученики моего деда, цадика ребе Шмуэля из Нитры. Мы называли их шайкой Душинского [79] . Моя красавица-сестра вышла за одного из этих дикарей; она сгинула в газовой камере Аушвица. Она здесь, я вижу их всех: папу, маму, деда. Но что им нужно от моей дочери?
79
Душинские — династия хасидов. Родоначальник, Йосеф-Цви Душинский (1865–1948), до переезда в подмандатную Палестину был главным раввином Галанты.