Развод
Шрифт:
Да, я знаю, я верю вам, тетя Ольга. Я знаю, что вы приедете, я знаю, что вы правы. Все пошло наперекосяк именно потому, что я не запирала дверь ванной. Я знаю, что вы меня любите, и вы совершенно правы во всем. Но пилка для ногтей меня уже не спасет. Дайте-ка посмотрю, что там пришли за письма. Марка германская. Угадайте, кто? Генрих Дитер Уль: «…разыскивал тебя в Париже и с сожалением узнал… если ты получишь это письмо…» Ему следовало увести меня у Эзры десять лет назад! Банк требует номер моей социальной страховки; пятый запрос… Если мне интересно поработать над книгой о современных религиозных сектах Америки… Очередная чушь… Рената шлет фотографию детей. Одеты как в синагогу. Мальчики в белых рубашках и галстуках; волосы зализаны назад. Тоби в уныло-дорогом шерстяном платье; лица у всех скучливые. Тошнит. Надо
Опять телефон.
— Айван? Как поживаешь? Нет, не сплю… Говоришь, в три? Да, я дома.
«Заскочу»! Подумать только. Не общались несколько месяцев, а потом звонит как ни в чем не бывало. Бесит. Чего ему надо? Мы уже всё похоронили.
Осталось две минуты на подготовку. Решить, как выглядеть, что чувствовать, что говорить.
Заявляется ровно в три. Как всегда, пунктуален. В этом пальто — «этой зимой мы возьмем Москву» — выглядит очень степенно. Странное выражение лица. Не в себе? Умер? Об этом не спрашивают. Словно не узнает меня. Старая штука. Каменеет, чтоб доказать, что я Медуза. Постараюсь начать разговор.
— На улице очень холодно?
— Нет, — отвечает он. — Я болею. Горло.
— Ох. Медом пробовал? Сейчас сделаю тебе чай.
— Неважно, — говорит он, медленно расстегивает пальто, замечает, что оно рваное. — Мне здесь не по себе. Но выглядишь ты прекрасно. — Принес мне бумаги, которые я забыла в его шкафу.
— Так, говоришь, ты переезжаешь?
— Ты выглядишь прекрасно как никогда, — не унимается он. — Море тебе явно на пользу.
— Да, мне нравится здесь, на дне.
— Я пришел сказать, что женюсь.
Сообщает мне об этом унылым тоном, когда я наливаю чай. Наверное, думает, что с мертвыми следует разговаривать особым похоронным голосом. Поздравить его все равно?
— Ты женишься?
— Похоже, да. Я еще никому не сказал, но это уже решено. Все указывает на это. Я хочу сказать, это очевидный шаг. Жить дальше так, как я жил, нельзя… наверное, я иду на это, как все прочие идиоты…
Он продолжает. Я вспоминаю письмо, которое Николас написал мне за день до свадьбы: «…разделю участь всех смертных» [93] , «…попал в тенета судьбы, из которых не вырваться».
93
Николас использовал выражение, каким обычно навещают о смерти.
— И на ком ты женишься?
— Ты ее не знаешь.
Ничего-то хорошего не говорит о бедняжке. Наверное, оберегает ее от моей ревности. И все равно — откуда такое уныние? Если тебя заботит пристойность нашей подводной встречи — но мое лоно отныне всего лишь пруд с рыбками. И мы просто пьем чай.
— Время пришло, — говорит он. — Не могу отказаться от риска. У тебя такой удивленный вид. Но ты должна меня понять. Ты-то пошла на этот риск. Я понимаю, что это не ответ…
Так вот чего ты хотел на самом деле. Жениться. Не могу даже думать о том многолетнем бремени, которое я только что сбросила. То-то тебе, наверное, страшно.
— Чай отличный. Я, пожалуй, выпью еще. Твои часы идут правильно? В пять мне нужно кое-где быть. А ты всё молчишь. Я не виню тебя за то, что ты думаешь… Начинать объяснять слишком поздно…
— Я желаю тебе всяческого счастья. — Всё вдруг становится ясно. Ты стоишь предо мною в пальто, вас десять человек, все плоские, из картона, каждый по-своему интересен. Любимый, я не могу вас снова собрать. Вы отправитесь к счастливым людям в семейный альбом дедушки-времени.
Кажется, ты уходишь; ну конечно. Угрюмо застегиваешь пальто. Любезный незнакомец, ты спрашиваешь меня о книге. Теперь, когда я умерла, могу наконец написать автобиографию. Разумеется, я шучу.
— Напиши непременно, — говорит он. — Извини, мне пора идти. Но я надеюсь… — Ты глядишь на меня дружелюбно, с непривычной застенчивостью. Неужели я стала другой? У тебя потерянный вид. Если хочешь, я немного тебя провожу. Да, время у меня есть, всё время на свете. И мне давно хотелось увидеть статую Свободы.
— Идем, — говоришь ты и берешь меня за руку. Теперь, когда мы чужие, это легко. Моя любовь такая же тайна, как в тот день, когда я вылетела из Айдлуайлда,
94
Джан Галеаццо Чиано, Второй граф Кортелаццо и Буккари (1903–1944) — итальянский политик и дипломат, зять Бенито Муссолини.
95
Чарльз Огастус Линдберг (1902–1974) — знаменитый американский летчик. В 1932 году у него похитили сына (мальчику был 1 год и 8 месяцев) — одно из самых громких похищений XX века.
Едва этот сон закончится, я выпрыгну из постели и встану под холодный душ, честное слово.
Чашечку кофе? Почему бы и нет. Здесь мы завтракали в то утро, когда я улетала в Париж. Помню, как ты с победным видом сказал: Эзре конец, а я улыбнулась тебе удивленно, точно твоя сообщница. С чего бы мне рассказывать тебе, что прикончил ты вовсе не Эзру, а любовника, которого я выдумала себе давным-давно, за черными светомаскировочными шторами отцовского дома, и с которым коварно изменяла Эзре, тебе — мечты ведь неуязвимы. Но тебе удалось отрубить минимум одну из его голов. Ловко ли ей сидится теперь на твоих плечах? Увы. В ту зиму в Париже я так жаждала реальности, если б ты мог простить…
— О чем я пишу? Да, я села за книгу… — В самолете читала любовные сонеты и ничуть по тебе не скучала. — О мертвой женщине.
— Помню, ты писала мне из Парижа.
— Тут другое. В ней повествование от лица мертвой женщины.
— Это вполне в твоем духе, — смеется Айван.
— Не так-то все просто. Сон не вспомнить, пока не проснешься.
— И как же ты это сделаешь?
— Просыпаешься, когда нужно.
— Тебе виднее.
Как же ты замечательно выглядишь, повторяет он в сотый раз; мы прощаемся у метро. Стоит тебе улыбнуться, и кладовка с гипсовыми слепками взлетает на воздух, рассыпается в порошок. Слава богу, что дует ветер. Ты чмокнул меня так быстро, что я опомнилась, лишь когда ты шагнул с тротуара на проезжую часть: решил, что поймаешь такси. Так странно стоять на Бродвее при свете дня. Брести по улице, глазеть на манекены в новых весенних оттенках, заходить в магазинчики уцененных товаров. Покрывала со скидкой. Посмотреть, что идет в «Нью-Йоркере» [96] . Если спросят, как я приехала, что я здесь делаю и кто я такая — не спросят, это Америка.
96
Кинотеатр на Бродвее.
ПРОШЛОЕ ЗАМЕЧАЕШЬ в годину невзгод. Квартал жилых многоэтажных домов, выстроенный за пятнадцать лет брака, разбомбили, и взгляду открылся давно забытый пейзаж, прежде скрытый за их стенами. Разбирать завалы будем потом. Что же до цены и пагубы телу, душе и уму от пятнадцати лет, вычеркнутых из жизни… Пятнадцати или больше?
Первым возвращается чувство забвения, как, облекшись в беспамятство, шагала по жизни. Забвение было субстанцией, обладавшей плотностью, весом, без цвета, текстуры и вкуса, нечто вроде ньютоновской материи, прошлое, о котором не помнят. Первое перемещение, в Америку, проложившее между нею и ее будапештским детством океан, где плавали мины и рыскали подводные лодки, путешествие на корабле, мировая война, другая страна, другой язык — расстояния, которые не измерить ни милями, ни годами, — наверное, отменило первое десятилетие. Отрочество в Америке в годы войны; те десять лет, что она в детстве провела в Будапеште, кончились навсегда. А от прожитого в Америке с 1939-го по 1947-й она отреклась, когда вышла за Эзру.