Развод
Шрифт:
— Подумать только, — говорит Джейн, — в это время в следующем году будет уже двухтысячный год. Новое тысячелетие.
— Строго по-научному, — поправляет ее Ник, — новое тысячелетие не начнется до две тысячи первого, если не считать нулевого года.
У меня и у Джейн глаза делаются круглыми.
— Прекрати нас разыгрывать, — говорит Джейн. — Это факт, что все в мире, кроме Ника, будут праздновать наступление нового тысячелетия в будущем году.
Ник смеется:
— Держу пари, что к этому моменту будет приурочен и огромный скачок рождаемости. Людям свойственно принимать серьезные решения при приближении знаковых дат.
— Я и Джим решили, что попробуем сделать ребенка в двухтысячном году, — говорю я, улыбаясь Джиму, но он почему-то не улыбается мне в ответ, а смотрит вниз, в землю.
— До чего же здорово! —
— Разумеется, — отвечаю я. — Мы и не представляем себе никого другого.
— А я буду крестным отцом вашего ребенка, — вступает в разговор Ник. — Джим уже согласился с моей кандидатурой. Вы можете не врубаться, но учтите, на нас ложится величайшая ответственность за духовное воспитание ребенка, и вот поэтому я хочу вам кое-что сказать.
— И о чем же ты собираешься говорить? — спрашивает его Джейн. — Уж не собираешься ли ты зачитать предсказания, собранные из пакетов печенья-гадалок [54] .
— Ну все, дети мои, хватит, — прерываю я их перепалку. — Если вы не прекратите, то никому из вас не светит попасть в крестные, поняли? К тому же крошка Оуэн еще пока здесь не присутствует, а у нас впереди еще целый год до того, как мы начнем размышлять о том, чтобы послать ему приглашение прибыть на этот свет, так что давайте лучше праздновать приход тысяча девятьсот девяносто девятого года, согласны? Это будет для нас с Джимом последний шанс проявить себя бесшабашными и молодыми, прежде чем мы угомонимся, став родителями, и будем пребывать в этой категории до конца своих дней. А поэтому пойдемте обратно в гостиницу, совершим налет на мини-бар и напьемся до хорошей кондиции.
54
Некоторые фирмы вкладывают в пакеты с печеньем листочки с предсказаниями судьбы покупателя.
Все, кроме Джима, засмеялись; заметив это, я подхожу к нему и обнимаю его обеими руками.
— Что с тобой, милый? Новогодняя хандра?
— Я даже не знаю, как сказать об этом, — начинает он.
По его лицу я вижу, что речь может идти о чем-то серьезном.
— Сказать что?
— Это… мы… как одно целое. Мне искренне жаль, но этого больше нет. По крайней мере, для меня. Я думаю, нам надо некоторое время пожить врозь.
Я не могу поверить тому, что только что услышала.
— Джим, я не понимаю тебя.
Мы долго молчим.
— Мне просто нужен какой-то угол, где бы я мог разобраться со своими мыслями, только и всего.
— Подумай, что ты говоришь, — произношу я, с трудом удерживая слезы. — Мы вместе создали дом. Мы счастливы. То, что происходит сейчас с тобой, — это просто кратковременный срыв… У нас все будет хорошо. — Я обнимаю его и изо всех сил прижимаю к себе, а слезы ручьями текут из моих глаз. — Ведь мы же любим друг друга, — говорю я ему. — Я же люблю тебя.
— В этом-то все и дело, — отвечает он. — Я не уверен, люблю ли я тебя все еще или уже нет.
Часть шестая
Затем: 1999 год
Пятница, 1 января 1999 года
2.10
Я и Ник возвращаемся в Лондон на его машине. Элисон и Джейн остались в отеле и, как я думаю, приедут утренним поездом на вокзал Кингз-Кросс. Мы не говорили о том, что произошло, и, похоже, не будем говорить об этом еще несколько дней, потому что я сам ни в чем еще не уверен. Работает печка, поэтому в салоне тепло, а за окнами кромешная тьма. Ровное, успокаивающее урчание мотора и музыка из стереосистемы создают у меня впечатление, что сейчас я нахожусь в самом спокойном и безопасном месте на свете. Мы едем и едем в ночи, а я все время думаю об Элисон. На душе у меня пусто и муторно оттого, что я нанес ей такой удар. Я не из тех людей, которые легко и бездумно оперируют словами «муторно на душе». У меня не бывает муторно на душе, когда я не могу записать очередную серию «Сайнфельда» [55] из-за того, что у меня вдруг
55
Американский телесериал.
Я почувствовал это внезапно две недели назад, как ни странно, в супермаркете. В то субботнее утро мы с Элисон пошли в «Сейнзбериз» [56] в Мьюзвелл-Хилл. В основном в это время в магазине были парочки, живущие вместе и ведущие общее хозяйство, но чуть помоложе нас. Казалось, кроме них, никого в торговом зале и не было: повсюду мелькали выцветшие джинсы, футболки с надписями и рисунками, идеально уложенные волосы, каждая пара будто излучала флюиды какого-то самодовольства Они барражировали по торговому залу, держа в руках небольшие корзины для покупок, а я толкал впереди себя громадную телегу, в которой лежал свежий номер газеты «Индепендент» и большой пакет хлопьев, и подумал про себя: мы с Элисон были такими же, как вы. Мы складывали свои покупки в маленькие корзины. Мы были модными и современными. А я был даже крутым. Ведь одно время я был ведущим вокалистом в группе. Я ведь действительно им был.
56
Название сети фирменных продовольственных супермаркетов.
Стоя в проходе секции фруктов и овощей, я приметил неописуемо красивую девушку. Она была фантастически хороша. Безупречно красива, оценивай ее хоть с миллиона разных точек зрения. Богиня. На вид ей было лет двадцать. У нее были длинные каштановые волосы. Одета она была очень просто: джинсовая курточка, под ней голубой джемпер, джинсы, простые башмаки для улицы, но все, что было на ней, по какой-то непонятной причине имело вид изысканного наряда, какого я никогда не видел ни на одной женщине. Я был уверен в том, что одень она на себя хоть мешок для мусора, даже он был бы ей к лицу. В довершение всего она была не одна: рядом с ней шел долговязый нескладный парень с кислым лицом, при взгляде на которого в голову невольно приходила мысль, а не водит ли она его с собой лишь для того, чтобы на его фоне подчеркнуть собственную красоту.
Они прошли мимо, не обратив на меня внимания. Не знаю почему, но я развернул свою тележку и пошел за ними. Они, взявшись за руки, шли по проходам, и она, казалось, смеялась надо всем, что он говорил. Мне стало ясно, что вместе они совсем недавно. Мне стало также ясно, что они любят друг друга. И я невольно почувствовал ревность к тому, что им подарила судьба. Этому парню, стоящему напротив меня, судьба послала такую девушку, которую мужчины должны ставить на пьедестал. Следуя за ними по проходу между стеллажами с хлопьями и крупами, я размышлял, а не прошло ли подобное мимо меня. Элисон было далеко до пьедестала. Она даже и над полом-то не приподнялась. Она была такой же, как я, — несовершенной, нескладной. Я знал о ней все. Никаких нераскрытых секретов уже не осталось.
А вот о девушке, идущей впереди меня, я не знал ничего. Я не знал, бреет ли она свои ноги в ванной бритвой своего парня или полирует их в салоне красоты. Я не знал, ходит ли она когда-нибудь в трусиках иного цвета, чем бюстгальтер. Я не знал, считает ли она зазорным чистить в ванне зубы, в то время как ее дружок сидит на унитазе. Относительно Элисон все это мне известно. Так же как и ей известно все обо мне. В этом у нас уже не было отличий. В какой-то точке нашего совместного пути мы как бы перемешались и стали меньше походить на самих себя. И все тайны, которые мы старались сохранять друг от друга, и все вопросы, касающиеся того, как пойдут и в какую сторону повернут наши жизни, исчезли. Ведь кроме обзаведения детьми (а их, согласно статистическим расчетам, должно быть 2,4 ребенка на семью), нам с Элисон уже ничего не осталось сделать, поскольку почти против всех мероприятий в перечне того, что необходимо сделать супружеским парам, стояли галочки.