Развод
Шрифт:
Минут через пять мне становится ясно: это совершенно не то, что я хочу. И не только из-за удаленности от метро, а еще и потому, что, по словам агента, телевизионный кабель сюда еще не проложен, а со спутниковой тарелкой могут возникнуть проблемы, поскольку устанавливать ее надо будет на крыше не в той секции дома, в которой расположена эта квартира, а в другой. Кабельное или спутниковое телевидение — очень важный пункт в моих планах относительно новой жизни. Без этого быть счастливым холостяком невозможно, а я намерен стать именно таковым. Тем не менее я осматриваю квартиру еще минут десять, поскольку не хочу отвергать ее только потому, что она не соответствует некоторым требованиям, имеющим для меня решающее значение. Время от времени, бродя по квартире со следующим за мной, как тень, Суравом, я говорю: «Прихожая слишком узкая», «Гостиная
Вторник, 4 мая 1999 года
14.29
Риелтор Терри-тинейджер звонит мне на работу и сообщает, как продвигаются дела с продажей квартиры. Я внимательно прислушиваюсь к его голосу, стараясь понять, расстроен он или нет из-за того, что я отменила назначенное свидание. Я самым беззастенчивым образом соврала, что сильно простудилась, и даже несколько раз притворно чихнула для убедительности. Он не понял истинной причины моего отказа и продолжал просить о свидании, и тогда я подумала, что мне следует быть с ним добрее. В конце концов я сказала ему, что время, когда я могу встречаться с кем-то, для меня еще не настало, поскольку раны, которые мне нанесли, еще даже не начали затягиваться. Он ответил, что все понимает и что если мне когда-нибудь захочется поговорить с кем-нибудь, то стоит только позвонить ему по телефону… К счастью, сегодня его голос звучит как-то слишком бодро и весело, и я не чувствую себя столь сильно виноватой, как прежде. Он говорит, что три пары придут смотреть квартиру завтра в шесть часов вечера.
— Вы будете там? — спрашивает он.
— Нет, я буду работать допоздна.
— О, какая жалость. Ну, может быть, в следующий раз?
— Х-м-м-м, — бормочу я. — Возможно.
Среда, 5 мая 1999 года
19.38
Я только что пришла домой и обхожу квартиру, стараясь понять, изменилось что-нибудь или нет. Странно чувствовать, что чужие люди недавно бродили по моему дому, раздумывая над тем, подходит ли он им, а возможно, и над причинами, вынуждающими меня выставить его на продажу. Интересно, что они сказали о колере стен на кухне. Я сбрасываю туфли, иду к холодильнику, вынимаю пакет клюквенного сока и наливаю себе стакан. По пути в гостиную я потягиваю сок и слышу писк автоответчика, стоящего на серванте у радиатора отопления. На автоответчике одно сообщение. От Терри. Одна из пар — мистер Блейк, художник-оформитель, и его подружка, мисс Квиллиан, ассистент оператора, — назначила повторный осмотр квартиры. Я решаю проявить смелость и на этот раз быть дома.
Четверг, 6 мая 1999 года
19.30
Только что позвонили в дверь.
Идя через прихожую к входной двери, я думаю, что неплохо было бы, если бы в воздухе чувствовался аромат только что сваренного кофе или только что разогретых в микроволновке булочек, тогда квартира больше походила бы на обитаемый дом. Я не могу сдержать улыбку при мысли о том, как они воспримут доносящийся из кухни запах сингапурской лапши, разогреваемой в микроволновой печи.
Я открываю дверь и вижу стоящего за ней Терри, который выглядит еще моложе, потому что его козлиная бородка исчезла. Рядом с ним стоит пара, желающая осмотреть квартиру. Они и точно выглядят как художники, к тому же очень молодые. У него длинные волосы, прихваченные сзади в хвостик; он одет в зеленые армейские брюки и изящно сидящий потертый кожаный пиджак; она одета точно так же, как он, ее каштановые волосы также свешиваются с затылка конским хвостиком. Они выгладят как корешки двух томов в собрании сочинений.
— Это Дэвид и Аманда, — говорит Терри. — Им очень понравилась ваша квартира.
— Она просто восхитительна, — не может сдержать восторга Аманда. —
— Квартира великолепная, — соглашается Дэвид. — Это как раз то, что мы ищем.
Дэвид и Аманда сказали мне, что готовы на полную катушку растрясти своих родителей и сами занять у кого только возможно, чтобы купить эту квартиру. Они выглядели настолько симпатичными, настолько безоблачно счастливыми, что я не удержалась и обещала оставить холодильник и плиту бесплатно, если им удастся оформить покупку квартиры. Плевать, что Джим наверняка будет спорить со мной из-за этого. Если бы он увидел, как просияли их лица, когда я сказала об этом, то, может быть, и его холодное сердце слегка оттаяло бы. После их ухода я снова плачу, поскольку всем сердцем чувствую, что эта пара будет в этой квартире более счастлива, чем были мы.
Среда, 9 июня 1999 года
23.32
Я сижу на диване. Диско расположилась у меня на коленях (ведь других коленей в доме нет). Пустая тарелка, на которой недавно были печеные картофелины в мундире и консервированная фасоль, стоит рядом. Телевизор работает, изображение есть, а звук выключен. Я читаю объявления в разделе «Одинокие сердца», напечатанные в номере газеты «Гардиан», вышедшем в прошлый уикенд. Я читаю подряд все объявления, поданные женщинами. Не мужчинами. Только женщинами. За строками почта каждого объявления о том, что женщина около тридцати, некурящая, с хорошим чувством юмора, ищет подходящего спутника, мне видится симпатичная, интеллигентная и финансово независимая женщина, которая любит театр, музыку, долгие прогулки на природе. Все эти женщины ищут любовь. И я задумываюсь, смогу ли найти когда-либо хорошего человека, если холодная реальность жизни такова, что красивые, умные женщины вынуждены предлагать себя в газетной рекламе?
Я беру ручку и начинаю набрасывать послание своего собственного одинокого сердца. Через несколько минут мучительных раздумий на листке появляются несколько строк — лучшее, что я смогла придумать:
А вдруг повезет? Женщина ближе к тридцати, чем к двадцати, желает влюбиться.
Я: склонная к романтике, верная, уживчивая, раньше придерживалась левых убеждений.
Люблю кино, театр и бадминтон.
Вы: высокий, веселый, умеющий говорить и слушать.
Давайте встретимся, а там посмотрим, вдруг что получится.
Пока я мучилась над этим вычурным объявлением, я не могла не думать о себе и Джиме. Я все еще не могу окончательно поверить в то, что между нами все кончено. Ведь мы же так долго были вместе. Я думала, что этому не будет конца. И вот теперь самая долгая связь в моей жизни распалась. Я не могу думать о работе. Я вообще ни о чем не могу думать. Меня все время тянет лечь, свернуться калачиком и плакать. Я столько плакала в последние несколько месяцев, что сам плач, как мне кажется, уже не приносит ни малейшего облегчения и даже немного наскучил. Когда слезы проливаются в таком количестве, то к ним волей-неволей привыкаешь. Ведь ты уже в таком состоянии, когда, кроме злости и горечи да еще назойливой мысли, что вдруг все это неправда, ты уже ничего не чувствуешь.
Я не нахожу покоя еще и потому, что не понимаю, как мы дошли до этого. Я совсем ничего не понимаю. Ведь мы с Джимом вместе с 1993 года. И я не могу объяснить, как все, что раньше было таким хорошим, вдруг оказалось совсем не тем, что надо. Я просматриваю нашу жизнь день за днем. И всякий раз одни и те же вопросы лишают меня покоя. Как это могло произойти? Почему это произошло? Я снова и снова терзаю себя поисками ответа на вопрос: «Что было не так?» Я, конечно, обсуждаю это с друзьями — в основном с Джейн. Друзья — это замечательно, но сколько бы и в каких подробностях я не рассказывала им о нашей жизни, правды от них мне никогда не узнать, потому что они на моей стороне. Они всегда во всем обвиняют Джима. И хотя я отчасти соглашаюсь с ними, для меня это слабое утешение. Оно приносит лишь опустошенность. Я не слышу от них того, чего в действительности не знаю. Я хочу… мне надо убедиться, и убедиться без малейшей тени сомнения, что в том, что он ушел, нет моей вины.