Развод. Предатели
Шрифт:
На брата она вообще не рассчитывала – этот дурень был занят только спортом и гулянками, поэтому попыталась поговорить об этом с отцом, но получила очередной нагоняй. Ланской-старший в последнее время все чаще был на взводе, и вместо того, чтобы послушать дочь, попросту разозлился:
— Разбирайтесь сами! — рявкал он, — мне не до вашей бабской возни.
Вот так…
У нее жизнь рушилась, а он называл это бабской возней.
До слез обидно. Больно…
И еще больнее от понимания того, что заслужила. Во всем,
Своей заносчивостью в школе, из-за которой теперь, когда короны не стало, все ополчились против нее.
Своими нелепыми грезами о легкой сцене, из-за которых она забила на все остальное и теперь пыталась вылезти из троек.
Своими иллюзиями о том, что будет причастая к миру большого кино…если променяет свою родную мать на постороннего человека.
Только сейчас, когда та была далеко и «оставила их в покое», как они и просили, до Марины начало доходить, что нудные напутствия «позвони» и «надень шапку», были проявлением заботы, а нежелание купить новый телефон – не было попыткой унизить.
Вот он телефон. Лежал на столе перед ней. Красивый и блестящий. Только радости почему-то не было.
Как и смелости, чтобы набрать тот самый номер, который алыми цифрами полыхал на подкорке, и сказать тихое «прости».
На улице уже занимался апрель, и ей казалось, что она катастрофически не успевала.
Впрочем, так и было: похеренные за последние полгода оценки невозможно было вернуть до прежнего уровня, когда она была одной из лучших учениц класса. Отношение учителей сменилось с лояльного на придирчивое, и заслужить их одобрение оказалось гораздо сложнее чем прежде.
Вдобавок, Марина открыла для себя еще одну удивительнейшую правду, которая прежде как-то обходила ее стороной. Раньше к ней относились лучше не просто потому, что она была умницей-красавицей и королевой класса, а еще по причине того, что ее мать была в школьном родительском комитете и многое для этой школы делала. А с тех пор, как она ушла…Вернее с тех пор, как ее вынудили уйти, Марина лишилась своего статуса и особого расположения педагогов. Теперь она была просто ученицей, средней и ничем не примечательной. И если раньше ее как-то подтягивали, страховали, давали дополнительные шансы, то теперь лепили тройки как и всем остальным.
Вот такой парадокс. Была уверена, что самая умная и всех своих успехов добилась без помощи нудной матери, но стоило той уйти и все мнимые успехи посыпались, как прошлогодняя листва.
Неприятный такой щелчок по носу, но проревевшись и пройдя все пять стадий принятия, она поняла, что виновата сама.
Грустно от этого было. И одиноко.
Ей было тяжело ходить в школу, потому что там она становилась объектом все разрастающихся насмешек. Было неприятно приходить домой, потому что от прежнего мира там ничего не осталось, а цокот гребаных мачехиных каблуков уже вызывал нервный тик и тошноту.
Не с кем было поговорить,
Поэтому большую часть времени она проводила или у репетиторов, или гуляя в парке, ну или в крайнем случае заперевшись в гостевом домике, куда она перетащила самые необходимые вещи, одежду, книги. Он стал ее убежищем, норой в которой ее никто не трогал, и можно было спокойно зализать раны.
Только и это пристанище оказалось ненадежным, потому что как-то вечером распахнулась дверь, и на пороге появился брат:
— А вот и я! — сказал таким тоном будто ждал, что от его появления она радостно обделается, — как жизнь, затворница?
С этими словами он плюхнулся на диван и закинул ноги на журнальный столик, на котором были разложены ее учебники.
— Убери копыта, — она отпихнула их в сторону и недовольно захлопнула тетрадь, — ты чего приперся?
— Жить! — гордо сообщил брат, подхватив учебник по физике, — ремонт этот задолбал. Весь день чего-то пилят, стучат, гремят. Башка уже раскалывается.
— Так иди потуси где-нибудь. Ты же любишь это.
— Настроения нет.
— Кто ты? И что ты сделал с моим братом? У Ланского Артёма всегда есть настроение тусить. Ему хоть тили-тили трали-вали поставь – будет радоваться.
— Очень смешно, — проворчал он. Потом полез в телефон, — я тебе показывал вот это безобразие?
На экране была мать с каким-то мужчиной. Она общались, смеялись и выглядели как люди, которым очень неплохо в компании друг друга.
— Ну как тебе такое, а? Нормально? — возмущенно спросил Артем, — она теперь с этим хреном по забегаловкам ходит.
— Почему с хреном по забегаловкам? Ресторанчик с виду очень достойный, да и мужчина приятный. Кажется сильным и надежным. Мама рядом с ним, как девочка смотрится.
В груди снова заболело. То ли от стыда, то ли от приступа совести, то ли от сожалений об утраченном.
— Ты смеешь что ли? Какая девочка? Ей уже хорошо за сорок! Дома сидеть пора, ждать, когда мы ей внуков подкинем, а она шляться вздумала.
Она подняла на брата ледяной взгляд и жестко, совсем по-отцовски отчеканила:
— Оставь мать в покое! Она имеет права на личную жизнь и на то, чтобы быть счастливой после того, как отец ее опрокинул… И мы вместе с ним.
Последнее предложение Артем не услышал:
— Почему ты их сравниваешь? Отец -мужчина. Для него Вероника это…это… — он покрутил пальцем пытаясь подобрать нужное слово.
— Седина в бороду, бес в ребро? — участливо подсказала она.
— Что? Нет! Вероника для него, как свежий глоток воздуха. — он щелкнул пальцами, — точно!
— Овца твоя Вероника, только и всего.
Артем сначала опешил от такого заявления, а потом бросился с пеной у рта защищать свою мачеху:
— Сама ты овца! Она яркая, красивая, стильная, успешная. Мечта, а не девушка! О такой все мечтают.