Развод. Бумерангом по самые я...
Шрифт:
Я встаю. Отодвигаю стул. Ее глаза расширяются от ужаса. Она пытается схватить меня за край плаща.
– Нет! Если ты уйдешь... если ты бросишь меня сейчас...
– ее голос дрожит, переходит на шепот, полный наигранного, отчаянного трагизма.
– Я не буду принимать лечение! Я умру!
Мой взгляд скользит по палате. Пожилая женщина перестала смотреть в стену. Две другие притихли, не скрывая любопытства. Даже та, в лохмотьях, повернула голову в нашу сторону. Хорошо. Пусть видят. Пусть запомнят, что я здесь ни при чем.
Я
– Ты не поняла, - говорю я с искренним недоумением. – Ты не можешь манипулировать своим состоянием, потому что мне правда плевать, на все, что связано с тобою. Что ты будешь с собой делать и как дальше жить. Ты занимаешь последнее место в моей картине мира. Нет, даже лучше - тебя там вообще нет. Делай что хочешь. Никто тебя спасать не будет.
Я делаю паузу, давая этим словам достичь цели. Вижу, как они вбиваются в ее сознание, как гвозди.
– А если вдруг доведешь начатое до конца, - добавляю я уже почти мягко, с ледяным спокойствием, - подумай о том, что и оплакивать тебя тоже некому. И все это - результат твоих трудов, Лена. Нет ни одного человека, кто бы хорошо к тебе относился. Подумай об этом. И измени хоть что-то, пока еще не стало поздно.
Я разворачиваюсь и выхожу из палаты. Не оглядываюсь. Ее тихий, захлебывающийся плач остается позади, поглощаемый больничной тишиной.
В коридоре, прислонившись к стене, меня ждет Влад. Он не задает вопросов, просто смотрит на мое лицо, читает по нему все, что нужно, сухо кивает, берет под локоть. Его молчаливая поддержка - единственное, что не дает сорваться в истерику.
Он ведет меня в кабинет главного врача. Кажется, тот, кто звонил мне, просил зайти на личный разговор. Что ж, пускай.
За столом сидит мужчина с лицом бульдога, щеки висят вниз под глазами гигантские мешки. Такому врачу и самому бы здоровье проверить.
Он смотрит на меня с неодобрением, так, будто я лично заставила Лену сделать то, что она сделала.
– Резникова пока остается у нас, но долго я ее держать не смогу, - начинает он, отчеканивая слова. – Для начала нужно получить оставшиеся анализы. Но жизни, в целом, ничего не угрожает.
– Он делает паузу, тяжело вздыхает. – Как вы понимаете, мы обязаны сообщить в полицию о подобном случае. И, по-хорошему, отсюда ей дорога в психдиспансер.
Я молча киваю. Мне все равно. Пусть хоть на Луну ее отправит. Влад, просматривая бумаги и медицинские заключения по Лене, вдруг берет небольшую пластиковую баночку из-под лекарств. Пустую.
– Она это приняла?
– он медленно, по слогам читает название. Его брови удивленно ползут вверх.
– Господи. Чудо, что она в принципе выжила после такого!
Врач снимает очки и устало трет переносицу.
– Ну, от поноса в наше время не умирают. Не в моей клинике так точно. Хотя обезвожена ваша Лена сильно. Будем капать дня два, иначе никак.
В воздухе повисает недоуменная тишина.
– От какого поноса?
– слышу я свой собственный голос. Мозг отказывается складывать слова в предложение, смысл их от меня ускользает.
Врач
– Обычного. Точнее, необычного.
– Он тяжело вздыхает, будто объясняет урок глупым детям.
– Вроде все взрослые люди, но творите какую-то дичь. Неужели вы не знаете, что нельзя хранить одни лекарства в упаковках от других? Хорошо, что у вас вместо статинов в этой баночке оказалось слабительное. А если бы наоборот?
Хорошо, что я сижу. Плохо, что не лежу. Сейчас бы прилечь, в таком состоянии я соображаю быстрее.
– Я... ничего не понимаю, - это все, что я могу выдавить из себя. – Какие слабительные? Откуда у Лены вообще статины? У нас никто, слава Богу, с сердцем ни у кого проблем нет.
– Зато с жопой имеются…
Вдруг Влад издает странный, сдавленный звук. Я смотрю на него. Его плечи трясутся, в беззвучном смехе, на лице выражение придурковато-блаженное.
– Кариш, ну ты чего!
– хрипит Яшин. – Подумай, у кого могут быть лекарства для ЖКТ и кто у нас такой мужественный, что решил прикрыться тем, что сердечко шалит?
И Влад начинает хохотать…
Глава 45
Очередной, не помню какой по счету, ужасный день! А серьезно, какой? Пятый? Двадцатый? Сотый? Я устал считать. Кажется, с того момента, как я ушел от Карины, хороших дней не было вовсе. Они все слились в одну сплошную серую полосу провалов и унижений.
Сегодня пришел приказ о моем назначении. Новое назначение в новый регион. Формально это повышение. По факту — ссылка. Та самая, про которую я читал в учебниках истории. Чувствую себя декабристом, которого отправляют на верную смерть. Те хотя бы понимали, ради какой цели пожертвовали своей жизнью, не сломались, потому что горели благородной идеей. А вот я… я вообще ни хрена не понимаю! Но чувствую себя так, будто еду не в N-ск, а в Сибирь, на каторгу. На меня смотрят то с жалостью, то с издевкой. Подходят, хлопают по плечу, говорят какие-то слова поддержки, от которых тошнит еще сильнее. Они даже не пытаются притворяться, соблюдать приличия, потому что я сбитый летчик, которого давно списали со счетов.
И вот, как финальный аккорд этого дня, сообщение от Карины.
«Владлен, твоя Лена в больнице, отказывается от лечения, пока не поговорит со мной. Считаю, что это больше твоя проблема, чем моя, поэтому ставлю тебя в известность».
Холодный, сухой текст. Ни единого лишнего слова. Просто информация и адрес. Не Карины, разумеется, а больницы, куда мне нужно приехать.
Я тыкаюсь в телефоны. Лена не отвечает. Карина вне зоны доступа. Паника, тупая и слепая, сжимает горло. В отчаянии я звоню Тимофею. И, как ни странно, тот берет трубку. И только после этого разговора, под его спокойные, обстоятельные вопросы, до меня доходит: нужно найти телефон главврача. Не бежать сломя голову, а действовать по уму.
Через полчаса я уже обо всем договорился, все узнал и отдал нужные распоряжения, касательно Лены. Осталось только приехать в больницу, чтобы увидеть ее лично. Но я… не могу.
Нет. Вместо этого я еду в огромный гипермаркет. Как сумасшедший, но с абсолютно ясной и четкой целью: собрать Лене все необходимое, чтобы ей было комфортно там. Халат. Тапки. Тарелка с ложкой. Шампунь, зубная паста. Галетное печенье, вода без газа, пачка сканвордов. Я выбираю все это с маниакальной тщательностью, будто от этого выбора зависит ее жизнь.