Развод. Бумерангом по самые я...
Шрифт:
Этот узел можно развязать. По одной ниточке. По одному дню.
И, кажется, я готова попробовать.
Всего девять месяцев, восемь, если отнять отпуск. Неужели я не могу оставить все на какие-то восемь месяцев, чтобы быть рядом с любимым мужчиной?
Мы утопаем в этой нежности, долго лежим на мятой простыни, пока Граф не начинает
– Графа придется забрать с собой, - хриплю я чужим голосом.
– Это разумеется.
– А твоя модная хай-тэк квартира? Он же там все подерет и обоссыт.
– Все уже обоссано мною! Я очень эмоциональный мужчина, и слишком бурно отреагировал, когда мне позвонил твой Вокзал!
Смеюсь. Интересно, он всегда будет так глупо шутить, а главное всегда ли я буду хихикать над его шутками, будто мне снова пятнадцать? Это мило, и немного страшно.
С неохотой плетусь в душ, мне жалко смывать с себя его запах.
Влад шлепает меня по попе, когда я выхожу в спальню, и тотчас скрывается за дверью ванной. Я ложусь в кровать, жду, когда он вернется, чтобы обнять его и заснуть под его дыхание.
И вдруг - яркий свет.
Телефон, забытый на тумбочке, загорается белым.
Я никогда не проверяла чужие телефоны. Всегда считала это низким, недостойным.
Но эта проклятая змея...
Она поднимает голову, и теперь в ее вертикальных зрачках уже не тоска - триумф. Ее раздвоенный язык шепчет: "Я жжже предупрежжждала..."
Сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди. В голове - туман. Я знаю, что этот звонок не просто так. Что ему не звонят, ни спамеры, не представители банков, ни прочая ерунда. Сейчас ночь, и если кто-то решает набрать так поздно, это может значить только одно – случилось действительно важное.
Я протягиваю руку, пытаюсь найти телефон на ощупь, потому что перед глазами все расплывается в белесой дымке.
Концентрируюсь. Пытаюсь прочитать имя той, что звонит так долго и так отчаянно. Не сразу узнаю буквы, они расползаются, чтобы потом собираться в два коротких слова:
"Моя птичка".
Я успеваю одеться и наскоро запихнуть в сумку самое необходимое. Время тянется мучительно медленно или это я действую слишком быстро? На рефлексах, запрещая себе думать, плакать и дышать.
Все уже случилось, Карина. Самое плохое
И я переживаю. Закусываю щеку изнутри, пока во рту не образуется солоноватый привкус, и продолжаю паковать вещи для побега.
Когда раздался щелчок дверного замка, я уже почти спокойна. Или просто убедила себя в этом.
– Кариш, - Влад замирает на пороге и с тревогой смотрит на меня, - ты почему одета? Мы куда-то едем?
– Мы – нет.
– Ага. – Яшин садится на кровать и растерянно оглядывает бедлам в комнате. Одежда, которая недавно стопкой лежала на кресле, теперь валяется на полу, - тогда значит, куда-то еду я. Или даже переезжаю?
Отворачиваюсь. Не могу смотреть на него – потому что прямо сейчас я его ненавижу. Белой, жгучей, живой ненавистью.
Когда меня предал Казанский – я чуть не сдохла. Когда это сделал Влад – пожалела, что не сдохла тогда. Потому что эта боль оказалась в тысячу раз сильнее прошлой.
– Кариша…
Голос у него глухой, как из другого измерения.
– Не называй меня так.
– Почему нет?
– Просто не называй.
Он вскакивает, глаза темнеют.
– Хорошо, - закидывает руку за голову, - хотя нет, не хорошо! Что произошло за эти десять минут, пока меня не было? Что-то с девочками? С Тимофеем?
Складываю губы в презрительную улыбку и киваю в сторону телефона, брошенного среди простыней:
– Тебе звонила твоя птичка. Очень удивилась, когда я взяла трубку. Просила, чтобы ты ее набрал.
Наверное, я дура. Потому что даже сейчас еще жду чего-то. Что Влад засмеется, что расскажет мне, как он переименовал в телефонной книге свою секретаршу, по фамилии Скворцова и вот она пытается связаться с ним по какому-то важному делу. Я жду этого как ребенок ждет чуда – отчаянно, без каких либо шансов, что оно случится, но с верой в то, что все в итоге будет хорошо.
Не будет. На мне чудеса закончились, подковы не работают, счастливые монетки перестают приносить удачу, а все кошки вокруг вдруг оказываются черными.
Влад меняется в лице, из розового, распаренного после ванной оно становится землянисто-серым. Он бежит к кровати, хватает телефон и несколько секунд таращится на экран, что-то считая в уме.
– Там глубокая ночь… - бормочет он, и в его глазах мечется что-то дикое.
– Поздравляю, твоя птица из категории ночных. Это что, мне звонила какая-то сипуха или даже сова?
Он бросает на меня короткий, обиженный взгляд и шипит:
– Мы все обсудим позже, сейчас мне нужно позвонить.
Как был, голый, с полотенцем на бедрах, он выходит из спальни. Я не подслушиваю, но его голос до того громкий, что брошенное мимоходом «да, моя хорошая» пробирается под кожу. И больно царапает изнутри.
Захлопываю дверь вслед за этим мудаком.
Не хочу! Даже случайно не хочу слышать, о чем они разговаривают!
Сейчас, когда Влада нет, эмоции наконец отпускают и я могу думать. Точнее возмущаться. От собственной же глупости.