Разрушь меня
Шрифт:
— Ты прошел через все это. — В ее голосе звучит та смесь удивления и подозрения, которую я привык ожидать. — Ты согласовал это с советом директоров? Или ты просто... — Она машет рукой. — Сделай так, чтобы это произошло, потому что ты Дмитрий Иванов?
Я заслужил эту колкость. — Я следовал всем протоколам. Даже заполнил формы запроса на мероприятие в трех экземплярах.
Тень улыбки касается ее губ, прежде чем она ловит себя на этом. — Как предусмотрительно. Планируешь похитить кого-нибудь из кураторов сегодня
Слова ранят, но я сохраняю невозмутимое выражение лица. — Я это заслужил.
— Ты заслужил худшего. — Она подходит ближе к статуе Хатшепсут, ее пальцы зависают у ее основания. — Но используя мои любимые предметы, создавая это пространство... — Она качает головой. — Это манипуляция.
— Это честно. — Я подхожу к ней, достаточно близко, чтобы уловить ее запах, но не настолько, чтобы прижать к себе. — Все здесь отражает то, что привлекло меня к тебе. Твоя страсть. Твои знания. То, как ты загораешься, когда говоришь о методах консервирования.
— Не надо. — Она поднимает руку. — Не говори так романтично, когда ты подвергаешь меня опасности.
Я падаю перед ней на колени, забыв о своей обычной гордости. Мраморный пол давит на суставы, но физический дискомфорт — ничто по сравнению с болью в груди.
— Когда они забрали тебя... — Мой голос срывается, чего не случалось с тех пор, как я был ребенком. — Когда я нашел твою квартиру пустой, увидел, что они сделали с моими мужчинами, Таш, мой мир рухнул. Я сталкивался со смертью, насилием, предательством. Ничто из этого не сравнится с осознанием того, что ты была в опасности из-за меня.
Она делает шаг назад.
— Я должен был рассказать тебе все с самого начала. О рисках, связанных с тем, что ты можешь стать мишенью. Я убедил себя, что смогу защитить тебя, не напугав. — Я поднимаю на нее взгляд, позволяя ей увидеть грубую правду в моих глазах. — Я был неправ. Из-за моего высокомерия тебя чуть не убили.
— Дмитрий...
— Нет, дай мне закончить. — Я упираюсь ладонями в холодный пол, заземляясь. — Я всю жизнь все контролировал, планировал на десять шагов вперед. Но с тобой я потерял этот контроль. Я хотел отделить тебя от этого мира, сохранить что-то чистое. Вместо этого я оставил тебя уязвимой.
Между нами повисает тишина, нарушаемая лишь мягким мерцанием свечей на древнем камне.
— Я думал, что защищаю тебя, храня секреты. Вместо этого я предал твое доверие. Ты заслуживаешь лучшего, чем полуправда и ложная безопасность. — Я тяжело сглатываю. — Я никогда ни о чем не просил в своей жизни, Таш. Но сейчас я умоляю дать мне шанс доказать, что я могу быть честен с тобой, даже когда правда ужасна.
Мягкая улыбка играет в уголках рта Таш. — Встань с колен, Дмитрий. Ты помнешь этот смехотворно дорогой костюм.
Легкость в ее голосе вызывает во мне облегчение. Я остаюсь на коленях, упиваясь ее видом. — Костюм можно заменить.
— Все, чего я хочу, — это честности между нами. — Она подходит ближе, ее пальцы касаются моего подбородка. — Абсолютной честности.
У меня сжимается в груди. Я ловлю ее руку, прижимая к своей щеке. — Когда мне было шестнадцать, я наблюдал, как умирала моя мать. — Слова застревают у меня в горле. — Она была единственным человеком, который видел дальше фамилии и ожиданий. Которая любила меня таким, какой я есть.
Пальцы Таш дрожат на моей коже.
— После этого я построил стены. Превратил все в транзакции, статистику и вероятности. Легче управлять цифрами, чем чувствовать. — Я целую ее ладонь. — Затем ты пришла на заседание правления, бросив вызов всему, что, как я думал, я знал о контроле.
— Дмитрий...
— Ты напомнила мне ее — не внешностью, а тем, как ты видишь сквозь фасад, как ты требуешь правды, даже когда это неудобно. — Я закрываю глаза. — Я убегал от настоящих эмоций с тех пор, как потерял ее — пока ты не заставила меня чувствовать снова.
Это признание оставляет меня беззащитным, обнаженным так, как я не позволял себе быть десятилетиями. Но ради нее я лишусь всякой защиты, которую сам построил.
Руки Таш сжимают мои плечи, поднимая меня на ноги. Мои колени протестуют после того, как я стою коленями на мраморе, но я едва замечаю дискомфорт, когда она изучает мое лицо.
— Это. — Ее голос срывается. — Это то, что мне было нужно. Ты, настоящий со мной.
Она целует меня, нежно и уверенно, и последние стены во мне рушатся. Я обнимаю ее, притягивая ближе, ощущая вкус соленых слез — ее или моих, я не уверен.
— Я люблю тебя, — выдыхаю я ей в губы. — Я никому не говорил этих слов со времен моей матери. Никогда не хотел. Никогда не думал, что смогу.
Ее пальцы запутываются в моих волосах, когда она отстраняется ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. — Скажи это снова.
— Я люблю тебя, Таш. — На этот раз слова даются легче, как прорыв плотины. — Мне нравится твоя страсть, твой вызов, то, как ты видишь сквозь каждую маску, которую я ношу.
Она целует меня снова, глубже, отчаяннее. Я прижимаю ее спиной к витрине, осторожно, чтобы не потревожить предметы, которыми она дорожит.
— Я тоже люблю тебя, — шепчет она. — Помоги мне Бог, я пыталась не любить. Старался быть умной, держаться на расстоянии.
Я спускаюсь поцелуями по ее шее. — Мы оба ужасно держимся на расстоянии.
— Мне нравится, что ты все это устроил. — Ее руки скользят под мой пиджак. — Что ты точно знал, что для меня важно.
— Я проведу остаток своей жизни, изучая, что для тебя важно. — Я снова овладеваю ее губами, вкладывая в поцелуй двадцать лет запертых эмоций. — Больше никаких секретов. Больше никакой полуправды.