Разрушь меня

Коул Бьянка

— Ешь, — мягко говорит он. — Пока не остыло.

Я повинуюсь, но еда кажется картонной, на мой вкус. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это его присутствие рядом со мной, тепло его бедра, прижатого к моему, и то, как его пальцы касаются моих, когда мы беремся за один и тот же контейнер.

Глава 23

ДМИТРИЙ

Я наблюдаю, как Таш проходит по египетскому крылу музея на своем планшете. Каналы службы безопасности показывают мне восемь моментов, когда она разговаривает с персоналом,

проверяет дисплеи и делает заметки в своем планшете.

Мои пальцы касаются края кофейной чашки. Воспоминание о том, как я проснулся с ней, прижатой ко мне в пижаме, задевает незнакомую струну. Никакого секса. Просто... присутствие.

— Сэр, ситуация с Лебедевым требует вашего внимания. — Аким маячит у двери моего кабинета.

Я отмахиваюсь от него, не сводя глаз с Таш, которая делает паузу, чтобы отрегулировать освещение на конкретном экспонате. Такие точные движения. Такая забота о каждой детали.

На кадрах видно, как она останавливается, чтобы поговорить с офицером Чен. Чен наклоняется слишком близко, но Таш плавно отступает назад. Профессиональная, контролируемая, моя.

Я просматриваю утренние записи службы безопасности в ее многоквартирном доме. Все в норме. Никакой подозрительной активности. Но комфорт от осознания того, что она в безопасности, вступает в конфликт с тревожащей уязвимостью в моей груди. Я никогда никому не позволял так влиять на мою сосредоточенность.

В моей голове прокручивается прошлая ночь — она засыпает во время просмотра фильма, ее мягкое тело прижимается к моему на дорогом кожаном диване. Я мог бы разбудить ее. Вместо этого я осторожно поднял ее и положил в постель, устраиваясь рядом и вдыхая аромат ее шампуня, пока сон не поглотил и меня.

Утренний свет заиграл медными бликами в ее волосах, когда она потянулась за кофейником. Это было просто, но оно пробилось сквозь годы тщательно поддерживаемого контроля. Ни одна женщина никогда не заставляла меня чувствовать себя таким беззащитным.

Я барабаню пальцами по столу, не в силах сосредоточиться на лежащих передо мной отчетах. Домашний уют всего этого преследует меня — ее дизайнерская футболка, босые ноги, ступающие по блестящему кафелю на кухне, то, как она улыбнулась, когда я точно узнал, как она пьет кофе. Никакого притворства. Никаких игр за власть. Только... мы.

Заключающаяся в этом опасность пугает меня больше, чем любой конкурент или враг в бизнесе. Я десятилетиями возводил стены, поддерживал идеальный контроль и держал всех на рассчитанном расстоянии. И все же одно утро случайной близости с Наташей дало трещину в фундаменте, который я считал непробиваемым.

На моем телефоне жужжит сообщение от Николая о ситуации с Лебедевым. По-видимому, Лебедев не слишком хорошо воспринял похищение своей дочери. Это яркое напоминание о том, кто я и чем занимаюсь, и от этого по моим венам пробегает лед. Эта мягкость, которую я чувствую, когда я с Наташей, является помехой. Каждый враг, которого я нажил, рассматривал бы ее как слабость, которую можно использовать. Каждый соперник рассматривал бы ее как рычаг давления.

Я

закрываю глаза, вспоминая, как прошлой ночью она прижималась ко мне на диване, доверчивая и беззащитная. Желание защитить борется с потребностью контролировать. Я хочу запереть ее где-нибудь в безопасном месте, но я знаю, что это разрушил бы то, что привлекает меня в ней — эту яростную независимость и огонь.

Простая истина заключается в том, что я скомпрометирован. Тщательно продуманные ячейки моей жизни перетекают друг в друга. Мужчина, который просыпается с Наташей, который варит ей кофе и целует ее на прощание, не может быть тем же самым мужчиной, который заказывает убийства и организует поглощения. И все же каким-то невероятным образом они становятся одним и тем же.

Я отрываю взгляд от записей службы безопасности, когда Николай входит в мой кабинет. Мрачно сжатая челюсть говорит мне все, прежде чем он говорит.

— В чем дело? — Я ставлю свой кофе на стол.

— Лебедев. — В голосе Николая слышится надвигающаяся жестокость. — Он узнал о Катарине.

Мои пальцы сжимают телефон. — И?

— Он напал на главный склад. Все взлетело на воздух. — Николай проводит рукой по своим седеющим волосам. — Товар на два миллиона пропал. Вместе с тремя нашими людьми.

Лед пробегает по моим венам. Не возмездие, а признание. — Имена?

— Мартинес, Ковач и Чен.

Я киваю, запоминая их. Их семьям будет выплачена щедрая компенсация. — Он действует быстрее, чем ожидалось.

— Это не действия, брат. — Серо-стальные глаза Николая встречаются с моими. — Это война.

Слова повисают между нами, тяжелые от обещания. Я встаю из-за стола и подхожу к окну, откуда открывается вид на горизонт Бостона. Где-то там, Лебедев делает свой следующий ход. Игровое поле сдвинулось, и фигуры разбросаны.

— Нам нужно, чтобы Эрик перевел Катарину в другое место. — Я стараюсь говорить размеренно и контролируемо. — И нам нужно удвоить количество охранников. Никто не приближается ближе чем на сто ярдов без разрешения.

— Уже сделано. — Николай подходит и встает рядом со мной. — Но, Дмитрий... Игорь не остановится, пока не вернет свою дочь.

— Или пока мы не сломаем его окончательно. — Слова на вкус как пепел у меня во рту. Война с Лебедевым означает жертвы с обеих сторон. Это означает, что насилие выплеснется на улицы. Это означает, что никто не находится в безопасности — ни наши люди, ни интересы.

Не Таш.

— Как мы собираемся отомстить? — Я отворачиваюсь от окна и смотрю на Николая.

Холодная улыбка играет на его губах. — Все уже в движении. В течение часа его художественные галереи начинают гореть. Затем аукционные дома. К утру все законные прикрытия, которые он использует для отмывания своих денег, превратятся в пепел.

— Полиция...

— Да, они будут повсюду. — Николай поправляет свои платиновые запонки, что входит у него в привычку, когда он обдумывает стратегии. — Пусть. Будет лучше, если они сосредоточатся на материальном ущербе, а не на телах. Пока.