Раз и навсегда

Резник Юлия

Чтобы не разбудить Ваху, поплелась на кухню. Сварила кофе. Пусть подвижность ко мне еще не вернулась в полной мере, какие-то простые движения давались мне с каждым разом все лучше. Сонный Байсаров присоединился ко мне минут через пятнадцать. По утрам он походил на медведя-шатуна. Такой же злой и лохматый. Поспешив его умаслить, я тут же бросилась разливать кофе. Протянула ему, неловко клюнув в щеку. Ваха поначалу удивился. Надо ли говорить, что раньше мы этого не практиковали? А потом отставил чашку, приобнял меня за плечи и поцеловал уже

по-настоящему. И вот тогда я поняла, как же мне этого не хватало во времена нашего брака… Чудовищно.

С небес на землю нас вернул щелчок входной двери. Мы отошли на шаг друг от друга, синхронно сведя брови к переносице, как на пороге возник Адам.

– Салют. Поделитесь завтраком? По-братски.

– Самостоятельная жизнь предполагает, что еду ты себе добываешь сам, – буркнул Ваха. Я округлила глаза и от души ткнула его в бок.

– Конечно, дорогой. Я как раз собиралась накрывать на стол.

– Еще чего. Тебе нельзя напрягаться, – опять возмутился Вахид.

– Тогда помоги! – топнула я ногой. И к моему огромному удивлению, Байсаров безропотно бросился выполнять мой приказ. Адам перевел изумленный взгляд с отвернувшегося к холодильнику отца ко мне. И вдруг широко улыбнулся.

– У вас, смотрю, полное взаимопонимание.

– На вот, погрей, – фыркнул Вахид, вручая сыну тяжелый контейнер с сырниками, заранее приготовленными домработницей.

Завтрак прошел чудесно. Кухню заливал свет, два моих любимых мужчины обсуждали бизнес и с аппетитом жевали, а я… Я просто любовалась ими, не в силах отделаться от мысли, что это утро могло быть лучше, если бы…

– Ваха, а по девочке больше нет новостей?

Вахид отложил вилку. И повернулся ко мне, нахмурившись.

– Всё нормально с той девочкой. Врачи говорят — здорова. Передали в органы опеки.

– Как её зовут?

– Пока никак. Документов же нет.

– Что за девочка? – удивился Адам.

– Ой, тут такое было! – я всплеснула руками и принялась рассказывать о случае в больнице. А в конце будто невзначай уточнила: – Кстати, ты не узнал, куда конкретно её определили?

– Нет. Зачем? – отмахнулся Байсаров. – Амин, пожалуйста. Я понимаю, ты растрогалась, но… Какой смысл и дальше копаться в этом?

– Я не знаю, – призналась я. – Просто не могу перестать о ней думать.

Он долго смотрел на меня. Без раздражения. Скорее с растерянностью. Потом пожал плечами.

– Если хочешь, могу навести справки.

Я кивнула, испытывая к нему благодарность.

А дальше все закрутилось. Мать девочки нашли. Уже на следующий день я знала ее имя. И то, что на нее завели уголовное дело. А еще я прочитала килотонны информации о том, что проживает брошенный младенец, и так это на меня повлияло, что я просто не смогла жить дальше, не убедившись, что у девочки все хорошо. На мою просьбу согласовать визит к найденышу Вахид отреагировал ожидаемо негативно.

– Ваха…

– Амина, – оборвал он мои попытки как-то оправдать свою просьбу, – я знаю, что

ты хочешь сказать. И нет, я не изверг. Но давай начистоту – мы оба понимаем, куда это все катится…

– Да нет же. Я просто съезжу к ней… и все! Думаешь, я не понимаю, что это невозможно? Я едва встала на ноги. И между нами… всё сложно. Сейчас не время. Ты прав…

– Я в принципе не стану воспитывать чужого ребенка.

– Знаю. И ничего такого не прошу! Просто навестить ее. Правда.

Тяжело вздохнув, Байсаров отшатнулся от стола, прошелся по кухне и, повернувшись ко мне затылком, замер у окна.

– Когда ты хотела съездить?

– После массажа! Это примерно около трех, – оживилась я.

– Хорошо. Но только один раз.

Приют оказался дальше, чем я ожидала. В поездке меня сопровождала Марья Витальевна. Она же помогла мне подняться по ступенькам. На входе нас встречала директриса – крепкая женщина с усталым, но доброжелательным лицом.

– Добрый день. Аминка вас как будто весь день ждала. Не спит – хоть ты тресни! – усмехнулась она.

– Аминка?

– О, это обычная практика – называть подкидышей по имени их спасителей. Это в вашу честь.

Я удивленно округлила глаза. В груди что-то болезненно сжалось.

– О, не думаю, что я заслужила такой чести.

– Еще как заслужили, – отмахнулась Ирина Степановна.

Малышку мне разрешили увидеть в комнате адаптации. Просторная, светлая, с игрушками и мягкими пледами – она все равно создавала унылое впечатление. Девочка спала на животике. Я напряглась, с отчаянием вспоминая, насколько это безопасно. С того момента, как я имела дело с младенцем в последний раз, прошло столько лет, что я напрочь забыла, как это.

Малышка. Такая крохотная, что сердце заходилось. Я села рядом и просто смотрела, часто моргая, чтобы не расплакаться. Через пару минут она зашевелилась, зевнула, открыла глаза. И посмотрела на меня. В этот момент во мне что-то щелкнуло. И, наверное, уже тогда я поняла, что это – моя девочка. А в последовавшие за тем дни, складывающиеся в недели, просто отрицала очевидное. Навещала ее едва ли не каждый день. Между занятиями с логопедом и массажистом. Отмечая, как мрачнеет Байсаров, но не в силах от этого отказаться. А в новогоднюю ночь я ее загадала… И поскольку единственным, кто мог исполнить мое желание, был Вахид, повернулась к нему под залпы салюта и взмолилась:

– Пожалуйста, Ваха, давай ее…

– Нет.

– Я не говорю про удочерение. Давай хотя бы оформим временную опеку.

– Разве дело в том, как это назвать?! – возмутился он.

– Ты хотел дочь, – не сдавалась я.

– Свою, Амина! Кровь, мать его, и плоть.

– А я чувствую, что она наша… Ты тоже это поймешь, если дашь себе шанс.

– Нет.

– От тебя даже ничего не требуется. Я сама со всем справлюсь. Правда. А если пойму, что не справляюсь…

– Что? Вернешь ее обратно в приют? – насмешливо скривился Байсаров.