Райские острова
Шрифт:
– Она приходит в себя.
Злобная радость, прозвучавшая в этих тихо сказанных словах, заставила меня замереть от ужаса. Голоса я не узнала. Видеть говорившего я тоже не могла: он стоял где-то выше по берегу, вне моего поля зрения. Хоть я и могла слегка поворачивать голову, веревка не давала мне оглянуться. Я знала, что это должен быть сам дун-маг: зловоние было таким сильным, что едва не заставило меня закашляться.
– Считайте, что вам повезло: я очень рассердился бы, если бы она умерла. Бить человека по голове – рискованный способ лишить его способности сопротивляться. Будьте добры
Двух других мужчин, тех, к кому он обращался, я могла видеть. Оба они были низкорослыми. Одного я помнила: в день моего приезда он обедал в «Приюте пьянчуги». Жилистый тип с морщинистым лицом… Сикл-палач. Полукровка, как и я, с невероятным сочетанием светлых глаз уроженца Калмента и темной кожи южанина. Никакой татуировки на мочке уха… и притом не евнух. Это означало одно из двух: то ли он был более ловок, чем большинство полукровок, то ли большую часть жизни провел на Гортан, где появление у полукровок потомства никого не волновало.
Второй был еще ниже ростом. У него была светлая кожа, зеленые глаза и темные волосы жителя островов Фен. На меня он смотрел со жгучей ненавистью. Домино, тот, у которого был пунктик насчет собственного низкого роста и который терпеть не мог высоких людей. Он смотрел на меня и улыбался.
– Господин, – почтительно спросил Сикл, – каковы будут твои распоряжения?
Зловоние всколыхнулось: его источник переместился. Магия нахлынула на меня и в ярости от того, что ничего не может со мной сделать, отступила. Я могла по запаху оценить ее силу. Растущую силу… С каждым днем дун-маг становился все могущественнее. Лучше бы хранителям разделаться с этим человеком до того, как он станет им не по зубам…
– Я хочу знать, кто помог ей освободить Деву Замка, только и всего, – промурлыкал голос. – Цирказеанка скоро вернется ко мне по доброй воле. Ее выслеживать не нужно. Но мне не нравится, что неизвестно, кто второй: обладающие Взглядом для меня опасны. Узнайте это, а потом избавьтесь от нее любым способом. Чем дольше вы с ней провозитесь, тем больше удовольствия получите, а? Неделю, месяц, год… Спешить некуда. Может быть, в конце концов, лучше всего будет приковать ее к стене в нашем борделе? Но только сначала узнайте имя второго. И позаботьтесь о том, чтобы имя она назвала правильное, понятно? Не позвольте ей вас одурачить.
Дожидаться ответа он не стал. Я слышала, как он уходит по песку, унося с собой вонь дун-магии.
Теперь я снова могла дышать и была в силах шевелить мозгами: думать о том, почему они считают, будто Флейм – Дева Замка; вспоминать всякие глупости вроде того, что мать Руарта обладает талантом силва; размышлять о том, какими дураками были мы с Тором, рассчитывая обмануть дун-мага, обладающего таким могуществом…
Я, насколько это было в моих силах, огляделась, пытаясь найти хоть какую-нибудь надежду… пусть самую маленькую.
Пляж вокруг был совершенно пустынным – ни домов, ни каких-либо строений, даже в море – ни одной лодки. Единственными живыми существами, кроме моих мучителей, были два морских пони, привязанных к шестам на мелководье. Они кувыркались в воде, спасаясь от жары, и их блестящие тела мелькали между волн, как нитки, тянущиеся за иголкой. Морской пони, шкура
Морские пони дали мне первую надежду: на них можно было убраться отсюда, если бы только мне удалось освободиться от веревок.
Вторая надежда была вне досягаемости: мой меч. Он лежал на куче моей одежды, дразняще близкий.
Третьей надеждой был песок. Шесты даже в утоптанном песке можно расшатать, если есть возможность ими заняться. Только я сомневалась, чтобы Домино и Сикл оставили меня здесь без присмотра. И все же с шестами что-то получиться может: если притвориться, что я извиваюсь от боли…
Притвориться? Какое уж там притворство! Когда эти двое возьмутся за дело, боль станет неизбежной.
Я взглянула в безоблачное небо; солнце стояло почти над головой. Полдень… но какого дня? Я понятия не имела, сколько времени была без сознания. Меня мучила такая жажда, что язык и губы слиплись, словно смазанные слизью морского пони. Голова болела ужасно.
Флейм. Осколки воспоминаний кололи мой мозг. Сколько времени у нее осталось?
Домино склонился надо мной:
– Мы будем делать все очень медленно, сучка. Хочешь, я тебе кое-что пообещаю? Назови мне имя, которое он хочет знать, и я позабочусь о том, чтобы завтра к вечеру – а не когда-нибудь в будущем году – ты умерла. Выбирать тебе, моя милочка. Подумай об этом, а?
Я глухо рассмеялась:
– Завтра к вечеру? На такой жаре без воды я умру через несколько часов.
Намека Домино не понял. Он кивнул Сиклу, и палач подошел, подкидывая нож для разделки туш.
– Эта часть берега, – продолжал Домино, – известна обилием кровяных демонов.
Я промолчала. О кровяных демонах я никогда не слышала.
Домино прочел мои мысли.
– Может, ты их никогда не видела? Позволь показать тебе, что это такое. – Он прошел к кромке воды, поднял что-то с песка и вернулся. В руках он держал какого-то моллюска. Размером тот был с большой палец, сверху – лиловая твердая раковина, снизу – мягкое тело, как у моллюска-блюдечка. Домино повернул раковину так, чтобы мне была видна нижняя поверхность: она была пористой и слабо пульсировала. Ни пасти, ни клешней – ничего, что выглядело бы устрашающим или опасным.
Домино улыбнулся мне; его зеленые глаза жителя островов Фен были так похожи на мои. У тех, кто родом оттуда, глаза очень красивые, ты не замечал? Цвета чистой морской воды над прибрежным песком. Я часто гадала, унаследовала ли я глаза от матери или от отца… но я отвлеклась. Может быть, и специально – даже после стольких лет мне трудно говорить о том, что произошло дальше.
– Все еще не понимаешь? – спросил Домино. Он положил моллюска на руку, мягкой частью вниз. – Он ничего мне не сделает, если только не найдет открытую рану и не попробует крови. А вот тогда он присосется, вывернет желудок наружу и займется пищеварением. Мне говорили те, кто это испытал, что процесс бывает очень болезненным из-за ядовитого желудочного сока. Впрочем, я сужу скорее по крикам жертв – говорить никто из них уже не мог.