Рассказы
Шрифт:
— Дрова нужны, Хагет, чтобы развести огонь, — произнес Редж особым, безжалостным голосом. — И честное слово, — продолжал он, — мы раздуем такой пожар, что с ним не сладят их красивенькие, цивилизованные пожарные машинки.
Дрожь пробежала по присутствующим членам Шараги. Разговоры Хагета с Реджем действовали скорее на чувства, чем на разум девушек и большинства молодых людей, — и сильнее всего, когда высказывания были апокалипсическими, с туманными угрозами старому порядку.
Новая подруга Гарольда Гетли — рыженькая — одна не испытывала дрожи; она сосредоточенно выковыривала языком крупинку, застрявшую в зубе. Приехав в Лондон учиться на логопеда, она решила сойтись с художественными кругами, но этим не
Сьюзен же, напротив, мучительно раздумывала, какую бы колкость сказать Реджу. Сьюзен не сочувствовала идеям Шараги. Ее удерживало там только сильное физическое влечение к Реджу и надежда, что он снова проявит к ней интерес. Бессловесность плодов не принесла, и для пробуждения его чувств Сьюзен избрала тактику противоречия. Однако в голову не приходило ничего, кроме: «Смотри не обожги себе пальцы». Замечание было ребяческое и к тому же сильно отдавало ее всегдашней учительской назидательностью, которую и Редж и Хагет не переносили. В конце концов она сказала: «До чего же скучна эта интеллектуальная пиромания». Но ее изысканные слова опоздали, ибо Редж уже начал рассказывать дальше.
— Прочтя об этом, — говорил он, — Роустон немедленно идет в полицию и…
Однако порывам Героической Воли Роустона не суждено было совершиться, потому что в эту секунду в бар вошел Кенни и направился к их столу.
В этот вечер Кенни дал волю своей самовлюбленности, и его появление не прошло незамеченным даже в среде самых экстравагантных причесок и джинсов. На фоне Шараги он выглядел умопомрачительно. Его джинсы были тесны до неправдоподобия и полосаты. Его ремень был шире обычного и богаче обычного украшен латунными заклепками. Его свитер (знаменитая модель) был неповторим по своей зебровидной вязке. Под льющейся, вьющейся массой черных волос, благоухающих и пышных от «Pour les hommes», лицо его было замечательно глупым и красивым. Большие глаза смотрели бессмысленно, широкий чувственный рот был приоткрыт в придурковатой улыбке. Кенни всегда дышал ртом. В одном ухе у него была латунная сережка. Но главное, для такого изощренного наряда ему не хватало росту. Когда он занял свое место рядом с Сьюзен, Редж нахмурился и, как только закончились первые приветствия, продолжал:
— Понимаете, в какой-то момент Роустон должен навязать свою волю властям…
Но Хагет не желал слушать. Он держал идиота Кенни в качестве талисмана и, относясь к нему со смешанным нежно-покровительственным чувством, не мог допустить, чтобы Редж затирал его карманного Мышкина. Хагет здесь главный, сказал он себе, а не Редж.
— Заткнись, Редж, — сказал он. — К черту твоего Роустона и прочих вшивых сатанят-нигилистиков с их вонючей, жалкой местью обществу. Чем они лучше всяких там Дон-Жуанов, Растиньяков, Сорелей и остальной романтической шушеры? Связанные по рукам и ногам своей жалкой хитренькой волей, своим жалким умишком, своими мелкими, слишком человеческими уловками. Пусть станут за черту безумия и там обретут подлинное Видение и подлинную Волю — в желтом доме, со стариком Билли Блейком[32]. — И когда Редж собрался возразить, он демонстративно отвернулся. — Сегодня Кенни двадцать один год, — сказал он, — мы празднуем его день рождения. — Вопрос был исчерпан.
Сьюзен взяла Кенни за руку. Она всегда мечтала обучать недоразвитых, исправлять правонарушителей. Ее переполняли материнские чувства, но вопреки всему она надеялась, что их сочтут чем-то большим и в Редже проснется ревность. Вначале она надеялась даже, что они и вправду станут чем-то большим, но Кенни был так бездеятелен с ней, так по-детски убаюкан близостью, что она ничего не испытывала. Шарага приняла их дружбу как подтверждение нормальных наклонностей Кенни, зато в ней впервые зародилось сомнение. Тем не менее она сжала ему руку и поцеловала его в губы. «Желаю
Кенни вдруг застеснялся. Снисходительность Шараги согревала его, он воспринимал ее как доброту, не требующую услуг взамен, а такая, думал он, редко встречалась в его жизни. И это внезапное изъявление чувств растрогало его. Конечно, ему хотелось отпраздновать день рождения, но больше всего ему хотелось слышать беседу Шараги. Он не любил Реджа, даже испытывал радость, когда его громил Хагет; но все-таки Редж был важным человеком, вторым после Хагета, и воспользоваться днем его рождения для того, чтобы прервать излияния Реджа, — это казалось Кенни чуть ли не святотатством. Годы научили Кенни не только ненавидеть, но и угождать, и теперь он искал случая угодить Реджу. Ничто так не удивляло его в Шараге, как количество сочиняемых там пьес, романов и рассказов; да еще, пожалуй, странные имена героев — не обыкновенные человеческие имена, как в других книгах, а какие-то странного вида фамилии вроде Горфита, Сугдена, Берлика или Роустона. Не ведая об общем их предтече Д.-Г. Лоуренсе, он самостоятельно пришел к выводу, что вожди, то есть, видимо, люди с Волей, отказываются от имен — ведь и Хагета иначе как Хагетом никто не называл. Возможно, что все эти странные герои произведений Шараги были как бы данью уважения Хагету. Кенни старательно запоминал их фамилии. И теперь он повернулся к Реджу и, употребив все свое обаяние, сказал:
— Мне кажется, Роустон довольно-таки напоминает Сугдена в пьесе Гарольда. В смысле, что он все делает вроде как с целью. — Как всегда, выговор у Кенни, в отличие от грамматики, был очень благородный. Вкупе с его миловидностью это внушало Реджу особенное отвращение.
— Ради всего святого, Хагет! — воскликнул он. — Если ты хочешь верить во все эти достоевские штучки, неужели нужно навязывать нам каждого слабоумного содомитика? Скажи хотя бы своему протеже, чтобы он не играл у меня на нервах.
Сьюзен и Хагет с тревогой посмотрели на Кенни: он столько раз рассказывал им о своем свойстве «заводиться» и не соразмерять силу. Но слава богу, некоторые слова не встречались ему у Хэвлока Эллиса; вспышка Реджа явно привела его в замешательство.
— Слушай, Редж, — властно произнес Хагет. — Д.-Г. Лоуренс был дурак. К счастью для человечества, труп его давно истлел. И не трудись перевоплощаться в него среди нас. У тебя борода не та. — После чего, повернувшись к Сьюзен, объявил: — Я думаю, праздничный обед у Вителлони, а ты, Сьюзен?
И через несколько минут Шарага увлекла Кенни на вакханалию пасты, ризотто и красного кьянти. Единственное, что мог сделать Редж, это уговорить Розу остаться с ним в кафе, но она твердила: «Это глупость — пропускать вечеринку».
Сначала была идея отправиться к Хагету, захватив побольше испанского красного вина, и слушать там записи пенсильванских железнодорожных песен, исполняемых без сопровождения. Однако когда подошла очередь фруктового салата и мороженого, душевный подъем Хагета породил другой план.
— Пойдемте к Кларе! — воскликнул он. — Она обомлеет от Кенни. Кенни, ты хочешь, чтобы от тебя обомлели, а? — Спиртное действовало на Хагета даже в самых малых количествах; он начинал задираться.
Прелести итальянской кухни быстро приелись Кенни; он был не особенно разборчив в еде и питье, но имел привычку к более роскошным трапезам, чем думала Шарага. Несколько бокалов вина вновь направили его ум на срочные поиски Правды.
— Я хотел вроде послушать, что ты скажешь, — ответил он Хагету, а Сьюзен, чью покровительственную руку у себя на талии он тоже начал ощущать как помеху в своих поисках, признался: — Понимаешь, времени у меня маловато, а про себя надо столько узнать. Я думал, они опять будут говорить про религию, философию, правду и всякое такое.