Рассказы
Шрифт:
У Мориса от бешенства перехватило дыхание, помутилось в глазах. Он взял ее за бедра — еще мгновение, и она полетела бы в дымящуюся жижу, но тут он сообразил, что совсем не представляет, чем все это может кончиться. Бегемоты не плотоядные, это он знал, но, перепугавшись или озлившись, они, чего доброго, еще раздавят ее, а тогда, подумал он с мрачной радостью, ему тоже — конец. Если же они не тронут Грету, то, считай, погорели все его планы. В отчаянии он отпустил ее. Снова пришлось сдержать себя.
А Грета очень удивилась, почувствовав его руки.
Чудные они, эти мужчины, подумала она, только решишь, что ты их раскусила, как они выкидывают что-нибудь новенькое. Ведь Морис столько раз просил ее не нежничать на людях! По правде говоря, она была растрогана, но решила сделать вид, будто ничего не случилось. Так оно будет умнее. И подняв широко раскрытые глаза, она по-детски спросила:
— Милый, а что едят
Перевод М. Зинде
То ли карта набекрень?*
Понимаете, некоторые живут, как будто им не важно, зачем мы тут и для чего все это, но я не такой. Я хочу добраться до Правды. Это, конечно, нелегко, потому что многие думают, будто они ее знают, только если они и знают, то никому не рассказывают. Все равно как правительство. Тоже полно секретов, а чем они там занимаются — нам неизвестно. Но вот насчет этой, другой Правды — важной то есть, ну вроде той, которую религии будто бы знают, тут я думаю самое главное — это все время о ней беспокоиться и твердо решить, что ты ее найдешь. Я, по крайней мере, так понимаю. А теперь я познакомился с Хагетом и с Шарагой и думаю, тут мне повезет, потому что Хагет — вроде как философ и еще мистик. Только он молодой совсем, вроде меня.
Эти прислали мне на день рождения посылку. Но я к ним не вернусь. Разве только придется, а то еще, пожалуй, убью ее, — понимаете? — я спокойно могу, потому что я свою силу не мерил. Так я не очень высокий, среднего роста, но сложен как надо. Мог бы пойти в натурщики, если бы захотел. Меня сколько художников приглашало — некоторые, конечно, со своим интересом, но большинство без булды. Они бы рады были меня заполучить, потому что у меня пропорции: не просто там здоровый, сильный — все эти мускулы в жир превращаются. И платят хорошо; но это еще не всякий выдержит, потому что работа у натурщика утомительная; а я бы смог, если бы захотел, я свою силу не мерил. Только не нужна мне такая работа, потому что я, может, сам буду художником, а тогда это нехорошо, если ты раньше был натурщиком. Я, по крайней мере, так понимаю. Что-то не слышно, чтоб из натурщиков выходили художники. Натурщики по большей части — обыкновенные сачки.
А я, пожалуй, и мог бы стать художником. У меня чувство цвета. Но я себя пока еще не нашел. Вот что мне сейчас надо — найти, что там действительно есть, из чего там сделано это существо, которое зовут Кенни Мартином. (Так-то я вообще в порядке, это ясно — не только сложение, про что я говорил, а все — рот, глаза. При такой внешности я могу добиться почти всего, чего хочу.) «Существо, которое зовут Кенни Мартином» — вроде того, как в романах пишут, — понимаете, это дело более тонкое. Я такие вещи замечаю. Так что я, может, и писателем мог бы стать. Но сперва мне надо себя найти. А это значит — копнуть поглубже. Конечно, тут много чего и с сексом связано. Я почти всего могу добиться, чего хочу, только вот чего хочу — не знаю. Понимаете, это вроде как я читал: «Личность есть тонкое равновесие между телесным и духовным. И равновесие между мужским и женским в каждой личности также является весьма тонким», — или что-то в этом роде. Это из книги, которую я купил у букиниста, — «Равновесие бытия» Джеймса Уайтуэя. А может, из Хэвлока Эллиса — тоже читал — расстройства и всякое такое. Да я и сам все это знаю. Вроде как у тебя женщина, которой ты нравишься, а она не соглашается, если ты не носишь какого-то там особенного пояса или носков. Или, скажем, малый, который наряжается горничной. Я эти дела знаю, только не говорю, по своему опыту или нет. Никогда не признаюсь. Жизнь этому учит — такая, какую я веду, — никогда ни в чем не признаваться. Пускай другой сам говорит, а если вопросы задает, которые тебе не нравятся, просто гляди на него. Только в это надо всю свою силу вкладывать. Тут все дело в Силе Воли: либо ты сдаешься, либо он. У меня всегда он сдается. В общем, я не говорю, что я знаю по собственному опыту — в смысле подробностей.
Я часто не работаю, потому что работа, которую предлагают, ни к чему стоящему не ведет, и еще потому, что хочу быть свободным, пока себя не найду. Ну а спать где-то надо, так ведь? Больше я ничего не говорю. (Когда ответишь так да еще улыбнешься кривовато, это людей интригует — понимаете, тайна, а на тайну они покупаются как ненормальные.) Короче, по собственному опыту или нет, а я их всех знаю — и проституток, и котов, и прочих. Только я среди них застревать не намерен: во мне есть что-то крупное, и я еще себя покажу, когда найду себя.
А все-таки этот мир зевать не дает, потому что в этом мире надо поворачиваться поживее. Вроде того, как проститутке надо поворачиваться поживее, если она жить хочет. А потом еще я читал, что преступники и художники заодно,
И со мной так бывает. Вдруг заведусь, особенно если кто меня заденет. Я не прощаю, я этого не признаю. В школе я чуть не убил одного. С этого и начались мои неприятности. Есть на свете четыре или пять человек, которым бы я с удовольствием выпустил кишки. Вроде того, что я про мачеху говорил. Если бы вернулся туда, то, пожалуй, и ее бы убил, потому что могу завестись, а я свою силу не мерил. Так что зря они мне шлют подарки ко дню рождения. Теперь они там прилично зарабатывают, а прислали всего пять фунтов. Не то что я их попрекаю. Только все равно уходят они не на то, на что бы им хотелось. На стрижку и тому подобное. И бутылка хорошей штуки — она волос не сушит — понимаете, потому что от спирту они секутся, а эта дает тон без всякой краски. «Пур лез ом»[27] называется.
Так вот, я говорю, они в меня не верят. Считают меня обыкновенным сачком, если не похуже. Но я не огорчаюсь. Они еще увидят. Я просто ищу себя, и все. Если бы мать жива была, она бы поняла. Она следила, чтобы я как следует говорил, — говорю я хорошим языком, понимаете, а вот писать мне тяжелее. Конечно, если окажется, что я стану поэтом, это дело другое, потому что тут не писание, а слова — ну, что ли, сила в них должна быть. Поэзия — это как живопись словами. Так я понимаю. Она меня повела к психологу, потому что я завелся и чуть не убил того малого. Но потом она умерла, а он ни в каких психологов не верил. А потом женился на этой суке. Психолог сказал, что я должен найти себя, — так, кажется. Я не очень хорошо помню. Все равно у меня умственный показатель был низкий, и в армии то же самое. Я раньше огорчался, но Хагет говорит, все это колеса. И что я в школе не очень успевал — тоже.
Понимаете, я пытаюсь выяснить, к чему все это. Потому что если так посмотреть, то хорошего вроде мало. Но я всегда знал, что какой-то смысл есть в этом, в смысле — в жизни и вообще. Не религия, заметьте. Раньше я тоже так думал и много ходил по разным церквам. Потому что они с мачехой про это знать не хотят. Машина, кино, довоенные танцы. Больше они ни о чем не думают — кроме секса, конечно. Я завожусь, когда про это думаю. Крису — это сыну своему — купили мотороллер за то, что он стипендию получил в педагогическом училище. Не скажу, чтобы я ему желал на нем разбиться, но около того. В общем, раз они в религию и прочее не верят, я думал, что-то в ней должно быть. Мать всегда ходила на рождество и на пасху. (Я иногда думаю, не было ли там какой хитрой истории с моим происхождением. Я знаю, матери с ним никогда не хотелось. И я бы ее не винил, если бы это был кто-то другой. Я бы рад был, хотя незаконным сыном называться — тоже не подарок. И еще это много чего объяснило бы — например, почему я не как все.) И я ходил по разным церквам — много есть таких, про которые никто толком не знает, вроде тех, которые называют себя Святыми наших дней[28], и тому подобное. Ходил и к Мраморной арке[29] слушать. Но чего хотел, не нашел. Похоже, как Хагет говорит, они знают только часть, а делают вид, что все. Само собой понятно, что где-то вся Правда должна быть. В общем, говорили они не совсем про то, чего я ждал. Понимаете, это вроде того, когда я хочу отшить кого-нибудь, я говорю: «Вы не в моем вкусе, но все равно спасибо». Больше было в одной книге, которую я купил: «Треугольник света. Исследование мистицизма» Дж.-Г. Партриджа, доктора фил. наук. То есть сколько я смог из нее одолеть. Там давался, понимаете, Внутренний смысл. Но Хагет говорит, что никогда про эту книгу не слышал, а идея ему не особенно нравится — может, в ней и правда ничего особенного, мне всего семнадцать было, когда я эту книгу покупал.