Рассказы

Хоган Биики

— Гады вы, говорю, суки рваные, менты, уроды.

— Боец Омельченко, — позвал командир, не меняя голоса.

Боец Омельченко подошёл к чернявому и без лишних разговоров врезал ему под дых. Чернявый согнулся в три погибели, заперхал, тоненько заскулил.

— Боец Омельченко, за превышение должностных полномочий при исполнении служебных обязанностей объявляю вам устное предупреждение, — скучным голосом проговорил командир.

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — сказал боец Омельченко. — Не повторится.

Сели в автобус.

Чернявый представился Алексеем, работает в Ленте-Ру. Узнал, что мы с телевидения, заволновался страшно, прорезался явственный кавказский акцент. Я это просто отмечаю, без всякого этого. Как факт. Двадцать минут пытал нас, каково это, работать на телевидении, как туда берут, и правда ли то, это, пятое, десятое и тридцатое. Санька плёл ему обычную лапшу с три короба, я кивал и усмехался про себя.

Тут автобус опять остановился.

Подошёл командир, кивнул Алексею.

— Выходи.

— Мне не здесь, — затравленно сказал он.

— Выходи, говорю, — повторил командир. — Автобус дальше не идет.

— Ответишь за это, — сказал Алексей.

— Я с тобой, гамадрилом, на брудершафт не пил. Выметайся. Вы, — он обратился к нам с Санькой, — можете оставаться, мы вас довезем как обычно.

— А с ним что не так? — спросил Санька.

— Всё с ним нормально, — отрезал командир.

— И всё-таки, товарищ лейтенант? — сказал я. Командир слегка удивленно посмотрел на меня и сказал:

— Не наша зона ответственности. Его через пять минут другой отряд подберёт, они уже связались с нами.

— А, — сказал Санька. — Ну понятно. Понятно же?

Алексей оскалился и пошёл на выход.

— Стой, — сказал я. — Я с ним пойду.

— Андрюха, не дури, — предостерегающе сказал Санька.

— Всё нормально, — сказал я, махнул рукой ему на прощание и вышел вслед за Алексеем.

— Зачем ты это? — спросил тот хмуро.

Я пожал плечами.

— Ладно, сам знаешь, спасибо, — несвязно сказал Алексей и крепко сжал мне ладонь. Автобус было тронулся, но тут же остановился, снова зашипела дверь, и выскочил Санька.

Я поднял брови — правда удивился.

— Да нет, — скривился Санька. — На. На всякий случай. Спрячь.

И сунул что-то тяжёлое мне в руку.

Повернулся, запрыгнул на подножку, помахал рукой и нырнул в салон. Автобус взвыл и уехал.

— «Макаров», — сказал Алексей. — Боевой. Ты его лучше выкинь.

— Зачем это?

— Опасно, — ответил Алексей. — На дурь тянет, на подвиги.

— Не потянет, — заверил я его и спрятал.

— Может, он и не заряжен, — безразлично сказал Алексей. — Или вообще не боевой, травматический или газовый.

— Неважно, — сказал я. — Пойдём.

— Куда? — спросил Алексей.

— До метро, куда.

— А! Не, я в другое место поеду. К знакомому одному.

А, вот как, подумал я.

— Хочешь, поедем со мной, — вдруг сказал Алексей. — Он большой человек на телевидении. Я скажу ему, что ты меня… ну, что не бросил. Начальником

станешь. Серьёзно, клянусь тебе. Он мой хороший друг.

— Да нет, — говорю. — Спасибо. Я лучше домой.

— До метро тогда вместе доедем.

— Доедем.

Тачку поймали не сразу, несколько машин вроде тормозили, но, увидев лицо Алексея, ехали мимо. Не моего же лица они пугались. Затем остановился… его земляк, так я решил.

Алексей сунул ему бумажку с адресом. "Через метро". Водитель кивнул, мы поехали. Алексей повернулся с переднего сиденья ко мне и начал рассказывать.

Он, оказывается, давно в Москве. Поступил в МГУ, по блату, конечно. Вот, устроился на Ленту-Ру, родственники помогли. Типа молодой, а тут интернет, перспективно, интересно. А он хочет на телевидение.

Телевидение, это такая штука! Как хочешь, так и повернёшь. Хочешь, чтоб все любили пряники — все будут любить пряники. Хочешь, чтоб все стегали себя кнутом — будут кнутом. Можно, чтоб все строем ходили? — пожалуйста. Можно, чтоб все друг с другом могли спать когда захотят? — легко. Дайте время.

Водитель внезапно подал голос:

— Сейчас опасно на телевидении же работать! Вон что творится!

Алексей машет рукой.

— Э! Это всё специально, точно говорю. Чтобы рейтинги повысить, у населения пар стравить, внимание отвлечь. Это ФСБ убивает, ясное дело, а показывают, будто народ. Когда наш народ чё-то сможет сделать? Пфе! Но народу это не нравится, поэтому решили ему показать, что ты, народ, ты можешь собраться, если тебя довести. Дураки сидят возле телека и радуются — во, общественность поднялась, люди чего-то делают. Где они, эти люди? Только в телевизоре, опять в телевизоре. Говорю же, телевидение — это власть. Это больше, чем любая власть. Хочешь прорваться — иди на телевидение!

На этой фразе Алексей замолкает, победно оглядывает меня и водителя, и мы несколько минут едем в молчании.

И тут водила даёт по тормозам.

— Вылезайте, — хмуро так говорит. — Сами дальше едьте.

— Э, что случилось, брат? — говорит Алексей.

— Я тебе не брат, — отвечает водитель и выразительно тянется куда-то под сиденье. — Вылезайте. Журналисты.

Да что за вечер-то такой.

Вылезаю, потягиваюсь. Где мы находимся — бог его знает.

Трепло Алексей с бранью вылезает из машины, и мы снова торчим на обочине.

— Да мы уже близко от станции, — оглядевшись, говорит Алексей. — Можно пешком. Минут пятнадцать-двадцать.

Пешком так пешком. Я шел, уткнувшись носом в землю, поэтому и не заметил, как сзади начали останавливаться машины. Из них вылезают люди, и явно чего-то хотят.

Вижу среди них давешнего таксиста, Алексеева земляка, который ему не брат. Он показывает на нас пальцем; мы ускоряем шаг, почти бежим — и втыкаемся в ещё одну группу людей. Обложили.

Нас догоняют сзади, прижимают спереди. Со стороны — чисто стрела а ля девяностые, и мы посередине.