Рассказы
Шрифт:
— Не унывайте, Смирнов. Теоретической ошибки нет, я за это ручаюсь. Вы просто немного зелены еще для самостоятельных работ подобной сложности. Краска будет нашей, поверьте мне.
Сергей Александрович еще вчера решил разговаривать со Смирновым, в угоду Ольге, как можно ласковее. Он боялся только, что неприязнь помешает ему быть простым и искренним.
Сегодня он с удивлением и радостью обнаружил, что может без всякого притворства и натяжки говорить так же сердечно, как раньше. Еще утром, прочитав письмо с известием о неудаче, он простил Смирнову его дурные намерения и теперь
Смирнов подготавливал материалы. Сергей Александрович внимательно следил за его работой.
— Почему на этой банке нет ярлыка? — строго спросил Сергей Александрович. — Вот таким образом и возникают случайные неудачи.
— Ярлык только что отклеился, — ответил Смирнов, зажигая спиртовку.
Элементарный процесс кипячения не требовал контроля. Сергей Александрович отошел к окну.
Май уже проходил. Деревья роняли цвет. В садах через бело-розовую пену цветения сквозили черные сучья. Запах был гуще и тяжелее.
Пламя легко шипело.
— Можно начинать, — сказал Смирнов, Сергей Александрович натянул сатиновые нарукавники, взял термометр, встряхнул его и внимательно осмотрел ртуть. На этот раз он хотел застраховать себя от всяких случайностей.
Поблескивающая стеклянная армия застыла, ожидая приказа.
Сергей Александрович спокойно двинул ее в сто одиннадцатое сражение.
— Начнем, — сказал он, опустив термометр в колбу.
В половине шестого Смирнов ушел, сославшись на какие-то неотложные дела. Сергей Александрович остался один.
Он вел опыт уверенно и спокойно. Торжество победы он ощутил заранее и не залпом, как это бывает при счастливых неожиданностях, а постепенно. Наблюдая за развитием процесса, он думал о близком отпуске, о поездке в Ялту, о странном и неприличном поведении своего помощника.
Его неожиданный уход удивил я обидел Сергея Александровича. Может быть, Смирнову просто неинтересен результат совместной полугодовой работы? Это предположение было явно нелепым; Сергей Александрович без колебаний отверг его.
— Остается только одно объяснение, — вслух подумал он. — Но... неужели он в самом деле так мелочен и эгоистичен?
Сергею Александровичу казалось, что Смирнов ушел только для того, чтобы не видеть чужой победы, которую пытался себе присвоить. Эта догадка и для самого Сергея Александровича была очень неприятной; он с готовностью отказался бы от нее, если бы мог объяснить неожиданный уход Смирнова какими-нибудь другими причинами.
«Человек есть прежде всего особь биологическая, — подумал он. — В борьбе за лучшее существование человек действует вне всяких моральных норм».
Ртуть поднялась к шестидесяти шести. Сергей Александрович опрокинул мензурку, Раствор не изменил своего рубинового тона. Карамельная краска из советских материалов была добыта.
— Вот и все, — сказал Сергей Александрович, рассматривая колбу на свет.
В окна лаборатории лилась такая же прозрачная рубиновая заря. Колбы, мензурки, трубки и змеевики — вся эта стеклянная армия выстроилась перед Сергеем Александровичем, окровавленная, но победившая.
Сергей Александрович
— Вот и все.
Раньше ему казалось, что этот конечный, коронный момент будет особенно торжественным, волнующим. Но теперь, как и всегда после окончания крупной работы, он испытывал только чувство полной внутренней пустоты. Он с недоумением, даже со страхом, думал о завтрашнем дне. Краска уже добыта, нет нужны начинать новый опыт; поэтому и самый завтрашний день казался ему ненужным, лишним.
Сергей Александрович поморщился. Он знал, что это мучительное чувство пустоты, неустроенности, сожаления о бесполезно пропадающем времени будет сопровождать его до тех пор, пока он не начнет новой крупной работы. А тогда начнутся новые мучения: сомнения в своих силах, ошибки, неудачи — и так без конца.
«Вечные мы страдальцы», — вздохнул Сергей Александрович и прошелся из угла в угол.
Он ходил долго. Пол в лаборатории был зыбким, стеклянная посуда размеренно позвякивала. Часы показывали половину восьмого. Сергей Александрович остановился в растерянности: он почему-то не мог покинуть лаборатории. Его томило странное чувство неудовлетворенности, — точно бы он должен сделать что-то очень важное и забыл, что именно. Он сознавал, что это чувство ложно, и все-таки подчинялся ему.
Он обрадовался, вспомнив о тетради, в которую Смирнов заносил результаты предыдущих опытов. Он представил себе последнюю запись — крупными буквами: запись о победе; это сразу избавило его от мучительного чувства неудовлетворенности.
Он подошел к столу Смирнова и открыл ящик. Тетрадь лежала сверху. Он взял тетрадь и увидел под ней плотно заткнутую мензурку с рубиновым прозрачным раствором.
Трясущимися пальцами Сергей Александрович встряхнул мензурку. Раствор всколыхнулся тяжело, как жидкое золото, Сергей Александрович осторожно положил мензурку на стол и открыл ящик доотказа. На самом дне, под пачкой фильтровальной бумаги, он нашел конверт, надписанный крупным почерком Ольги...
...Сергей Александрович многое узнал из этого письма к Смирнову. Он узнал, что Смирнов добыл краску еще три дня тому назад, исправив теоретическую ошибку. «Поздравляю вас, — писала Ольга, — но должна сказать, что очень неприлично убегать в такие моменты от девушек, хотя бы и для исправления теоретических ошибок... Впрочем, вы правы, — гораздо важнее, чтобы немцы вместо двух сотен тысяч выкусили фигу».
И еще Сергей Александрович узнал, что Ольге и Смирнову известны были все его самые затаенные мысли. «Старик, конечно, беспокоится. Это и понятно — каждому дорого свое открытие, Это — вполне законное чувство, — творчество никогда не будет обезличено. А в том, что он считает вас способным присвоить открытие, старика винить нельзя: он воспитывался в атмосфере бешеной конкуренции и рвачества. Потому он и смотрит на вас волком. Ему очень трудно понять, что вы стараетесь только для того, чтобы немцы выкусили фигу. Не огорчайтесь, он помирится с вами, как только убедится, что вы не намерены отнимать у него честь открытия краски».