Расплата

Гегешидзе Гурам Шалвович

— Эх, мама, мамочка, — плакал Сумбат, — как я буду без тебя!..

Прошли годы, Сумбат женился и, как я уже говорил, взялся за выгодное ремесло — устроился официантом. Когда я напоминал ему о Лейле, он смущенно хмыкал и удивленно разводил руками:

— Ва, как я любил ее, да?

Но любил ли он? Было ли это любовью?

Очень трудно подыскать точное название взаимному влечению мужчины и женщины. Душевное расположение и физическое вожделение первоначально так тесно переплетены, что невозможно понять, что движет человеком, что первично: животный ли инстинкт, неосознанное практическое желание наладить свой быт или бескорыстное стремление к прекрасному? А может быть, вовсе не стоит прибегать к высокопарным рассуждениям, так как подобное влечение есть форма бытия, его неотъемлемое свойство, непреложный закон, которому следует всякое живое существо; это — вечное стремление друг к другу двух противоположных начал, рождающее нечто новое, продолжающее

их, и разговор о прекрасном тут ни при чем?

В период моей дружбы с Сумбатом и я пережил примерно такое же безумие. Помню, как у меня из головы не выходила одна наша соседка с четвертого этажа. Эта сдобная смуглая особа, которую звали на французский манер — Жанной, была лет на пятнадцать старше меня. Вечерами нашу соседку частенько навещали мужчины, и тогда из ее квартиры по всему этажу разносились песни, смех и шум. А иногда, бывало, устанавливалась неожиданная тишина. Сколько раз, дождавшись темноты, я поднимался на четвертый этаж и прохаживался по галерее, пытаясь заглянуть в щель между шторами. Мне было нестерпимо интересно узнать — что же там происходит. Иногда, когда мы с ребятами играли во дворе, Жанна сама подзывала меня и посылала в магазин то за хлебом, то за вином, то за чем-нибудь еще. Охотно выполнив поручение и вернувшись с покупками, я с огромнейшим любопытством разглядывал ее жилье. Квартира Жанны состояла из двух комнат. Первая, в которую вы попадали из длинной общей галереи, была широкой и просторной. Посреди этой комнаты стоял стол, окруженный венскими стульями; у одной стены — тахта, накрытая паласом, и множество фотографий над ней; у второй — шкаф, вешалка около входной двери и швейная машинка у окна, в окно виднелись черепичная крыша соседнего дома и макушки деревьев в соседнем дворе. Вторая комната была поменьше, всю ее занимали широкая кровать да туалетный столик. Чего только не было на нем — всевозможные флакончики с духами и лаками, баночки с кремами и помадой, отчего здесь никогда не выветривался стойкий запах парикмахерской, гребенки, ножницы и большое круглое зеркало. Иногда Жанна в моем присутствии присаживалась к зеркалу, распахивала халатик, выпячивала крупные груди и снимала чулки, обнажая белые, крепкие ноги. Она почему-то ни капли не стеснялась меня, хотя я давно уже не был ребенком. Глядя в зеркало, она распускала волосы и расчесывала их гребнем. Я пожирал ее глазами, лицо мое пылало, колени подкашивались, все тело сотрясала лихорадочная дрожь, но оторваться я не мог. Она же с улыбкой взглядывала на меня, лукавые огоньки вспыхивали в глазах, и спокойно, ласково спрашивала:

— Тархудж, не хочешь освежиться? Если хочешь, дорогой, водичка в графине…

Во рту у меня пересыхало, руки тряслись, и, выходя из комнаты Жанны, я бывал совершенно разбит и изнеможен, словно после долгой болезни. Уже не помню, сколько продолжалась моя мука, помню, как она закончилась…

Была студеная зимняя ночь…

В тот день я получил двойку. Кроме того, на перемене сцепился с одноклассником и во время потасовки вышиб стекло книжного шкафа. А к концу занятий, как по вызову, в школу заявилась моя тетка, и от классной руководительницы узнала о моих грехах. Вы уделяете мальчику мало внимания, сказала учительница тете, и ее, по-моему, эти слова допекли больше, чем все мои проказы. Поэтому, вернувшись домой, я получил увесистую оплеуху и был выставлен за дверь:

— Убирайся, чтоб мои глаза тебя не видели!

Я очутился на улице. Целый день прошлялся голодный. Потом поднялся на Мтацминду и с пантеона долго смотрел на Тбилиси. Душа моя ныла — сколько домов в огромном городе, а мне негде приткнуться! Холод пробирал до костей, но податься было некуда. Церковь святого Давида заперта. Забраться на колокольню и как-нибудь устроиться там? Нет, ничего не получится. Окоченев от сидения, я начинал ходить по пантеону и рассматривать могилы. Вот Важа, вот Илья, вот Акакий [20] , вот Бараташвили. Подолгу простаивал я у могил этих гигантов, забыв о своей беде, но согреться все равно не мог. И мертвые и живые отступились от меня.

20

Важа, Илья, Акакий — так называют в Грузии великих писателей, общественных деятелей В. Пшавела, И. Чавчавадзе, А. Церетели.

Наконец, совсем стемнело. Я уже боялся оставаться на кладбище. Внизу, в городе, замерцали огоньки, я стал спускаться по склону, оставшийся без крова над головой, без цели. Где провести эту холодную ночь? Пойти на вокзал и устроиться в тепле где-нибудь на скамейке в зале ожидания? Наверняка привяжется милиционер и сведет в отделение. Может, забраться в поезд да махнуть в другой город? А кому я нужен в чужом краю, кто там ждет меня? На такой подвиг у меня не хватит смелости. К тому же настала ночь, и с темнотой я терял последнюю решительность. Лучше бы совсем не родиться, думал я; будь жив дядя Арчил, у

меня была бы хоть какая надежда. Я брел вниз по Мтацминдской улице, по пути заглядывая в освещенные окна нижних этажей. В одних домах члены семьи, усевшись вокруг стола, пили горячий чай. В других — мужчины, уютно устроившись под абажуром, читали газеты. В третьих — женщины стелили постели. В одиночестве плелся я по темной улице, и горбившиеся от стужи прохожие не обращали на меня никакого внимания. Потом мне повстречался знакомый парнишка и спросил, куда я иду. Я ответил, что иду домой, и поинтересовался, куда он направляется в столь поздний час. Оказалось, что он был у дяди и теперь тоже возвращается домой. Некоторое время мы шли вместе. Хочешь, завтра в кино сходим, предложил он, новую картину привезли. Завтрашний день для меня был окутан туманом. Не знаю, ответил я. Потом мы расстались. Он и вправду побежал домой, и я искренне позавидовал ему! Совершенно механически, безо всякого умысла с моей стороны, ноги принесли меня к дому. Сдерживая сердцебиение, остановился я у ворот. Неужели никто не хватился меня, неужели никого не беспокоит, где я пропадаю ночью? Все было тихо. Внезапно я почувствовал, что сломлен и побежден, мне хотелось разреветься, слезы навернулись на глаза. Я ждал, что появится кто-нибудь — тетка, теткин муж, сосед и заберет меня домой, явиться самому не хватало смелости и не позволяла гордость. Но вокруг не было ни души. Я открыл парадное и поднялся на четвертый этаж. Узким темным коридором, из которого годами не выветривался тяжелый, застойный запах, прошел я на общую галерею — опять никого. Не лезть же на чердак? Там вполне можно было переночевать, но я боялся крыс. Сколько раз я видел, как они шныряют по чердаку. В Жанниной комнате горел свет, но было тихо, видимо, сегодня она никого не принимала. Я оперся о перила и, перегнувшись, поглядел вниз, на наши окна. Мне хотелось узнать, что делается дома, но в коридоре было темно, а комнаты отсюда не видно. Тут я совсем отчаялся. Из соседнего двора донесся пронзительный женский крик…

Неожиданно за моей спиной распахнулась дверь, и я испуганно обернулся. На пороге в теплом халате и в красивых турецких шлепанцах стояла Жанна.

— Тархудж? — удивилась она. — Что ты тут делаешь?

— Ничего.

— Почему ты гуляешь так поздно?

Совершенно неожиданно для себя, не знаю уж, сознательно или нет, с какой такой надеждой я вдруг выложил всю правду:

— Меня из дому выгнали.

Жанна рассмеялась:

— Из дому выгнали?

Она вышла на балкон, огляделась. Приблизилась ко мне, положила на мое плечо руку и выглянула во двор.

— Кто-нибудь видел, как ты поднимался?

— Нет.

— Тогда я позову твою тетю и скажу, что ты здесь.

В ее бойком ласковом голосе мне чудилось сочувствие, рождавшее некое подобие надежды. В глубине души я вовсе не был против, чтобы она позвала тетку, но Жанна не стала никого звать:

— Ну и мороз, заходи в комнату.

В комнате было жарко. Топилась печь, и меня, натаскавшегося по холоду, сразу бросило в жар. Жанна стащила с меня пальто и повесила на вешалку. Уши у меня горели, представляю, какие они были красные.

— Где это ты так промерз? — спросила Жанна. — Проходи, садись к печке.

Она усадила меня на тахту и сама опустилась рядом. Я не знал, как долго будет продолжаться мое блаженство. Не знал, скоро ли меня выставят за дверь, на мороз и ветер, и поэтому сидел в полной растерянности. От холода и усталости ныли все суставы. Жанна взяла мои ладони в свои хорошенькие ручки, мяла их, растирала, затем сунула под мышки, невольно прижавшись ко мне грудью.

— Хоть руки тебе отогрею, закоченел совсем, — проговорила она с улыбкой.

Ее дыхание, прикосновение теплого, душистого тела еще большим жаром обдавали меня. От голода, тепла и близости посторонней женщины кружилась голова. Прижав локтями мои ладони к своему телу, она все допытывалась: за что меня выгнали из дому. Но мне было не до разговоров, лицо мое пылало, силы оставляли меня. А Жанна говорила что-то ласковое, ее лицо было рядом с моим, произнося слова, она дышала на меня запахом зубной пасты. Я видел черный пушок на верхней губе Жанны, видел, как порхают ее подкрашенные ресницы, мне хотелось отстраниться, отодвинуться от нее, но я сидел в оцепенении, словно завороженный удавом кролик.

— Есть хочешь? — спросила она.

Я только кивнул. Отпустив мои руки, она встала, открыла шкаф и принялась доставать посуду. При этом она, ласково улыбаясь, продолжала разговаривать со мной, и странное, почти материнское тепло ее голоса манило меня, притягивало к этой чужой женщине, которая сейчас заботилась обо мне.

— Ты хороший парень, Тархудж, только очень распущенный… К тому же я замечаю, что ты любишь девочек…

Это было совершеннейшей выдумкой.

— Будь я на месте твоей тети, я бы, знаешь, что сделала? …Высекла тебя хорошенько и заперла бы дома. Брось Сумбата и его дружков, они тебя до добра не доведут. Разве они ровня тебе? Ты из порядочной семьи. Я потому учу тебя, что в матери тебе гожусь. Сколько лет было бы сейчас твоей матери?