Расплата
Шрифт:
Это, наверное, потому, что человек состоит из божественного и животного одновременно. Можно сказать, что он — мост между тем и другим. Естественно, в одних преобладает божественное, в других низменное, животное. Но и в самом божественном человеке, есть что-то животное, а в самом животном иногда вдруг обнаруживается божественное.
Я отвел глаза от молящегося старика и посмотрел на распятого Иисуса, распростершего руки над алтарем. И он злился на фарисеев, а злость ведь от животного. Божественное — это, прежде всего, мудрость, как же могла злоба найти место в его душе? Мудрость спокойна, хладнокровна, снисходительна, уверенна — что вытекает из знания всех причин, а всезнающий не может возмущаться.
Старик кончил молиться, подошел к монахиням и завел разговор.
— О, как я рад видеть тебя, — то и дело останавливался Абро и прижимал руку к сердцу, — пойдем ко мне, я тебя вином угощу…
Убедившись, что я согласен, он так обрадовался, что неожиданно нагнулся и припал губами к моей руке. Тут я впервые ощутил, как он силен — я еле вырвал руку. А когда уводил его с дороги, обхватив под мышками, он показался мне легким и тщедушным. Я принялся отчитывать его. Тогда он повис у меня на шее, намереваясь облобызать меня своими мокрыми губами, я насилу вырвался. Немного погодя я спросил его — зачем он отпустил бороду? «Собираюсь в семинарию, — ответил он, — хочу принять сан». Всю дорогу он нес какую-то околесицу, и я не понимал, потому что толком не слушал. Когда мы подошли к Сионскому собору, Абро приостановился.
— Вот в этой колокольне я живу, там — кельи, — прошептал он. — Поднимись ко мне, выпьем вина, прошу тебя, не бросай меня одного, я боюсь, боюсь, Тархудж, не бросай меня, переночуй со мной…
Движимый любопытством, я последовал за ним. Осторожно сошли мы по ступенькам во двор. Спотыкаясь на каждом шагу, он вел меня к колокольне. Темнота и тишина окружали нас. Почему-то мне вспомнились похороны католикоса Мелхиседека. Тогда на этой колокольне монотонно гудел колокол, народ заполнил двор, улицу, балконы и крыши ближайших домов. Мы с другом тоже стояли на крыше, откуда прекрасно был виден двор Сиона. Какая-то женщина, видимо нищенка, странно дергалась, припав к стене храма. Я не мог понять, что с ней — падучая или религиозный экстаз. Высшие духовные чины в парадном облачении вынесли гроб с католикосом. Кадя ладаном, обнесли его вокруг храма и снова занесли внутрь. Вскоре после этого народ разошелся. Церемониал смахивал больше на представление, наверное, поэтому и собралось столько зрителей.
Сейчас здесь было тихо, темно и пусто. Абро постучал, и в ту же минуту дверь отворилась, словно за ней ждали его стука. Пьяное бормотание Абро означало, что он приглашает меня войти. В глаза мне бросилось недовольное, холодное, неженское лицо монахини со свечкой, больше похожее на восковую маску, чем на человеческий лик. Затем это лицо куда-то исчезло; скрипя затворилась дверь, и мы оказались в непроглядной тьме. Я понятия не имел, где мы находимся, Откуда-то сверху донесся голос Абро, он звал меня к себе. Я двинулся, чувствуя на ощупь, что подошел к узкому проходу, и ударился ногой о ступеньку. Куда делась монахиня? Как ни пьян был Абро, он ловко поднимался наверх. Согнувшись, я нащупывал ступеньки, медленно поднимаясь, стиснутый в этом мрачном лабиринте. У меня создалось ощущение, будто я находился под землей и сейчас пробирался к свету. Послышалось щелканье замка или запора. Видимо, мы подошли к келье Абро. Я остановился, дверь со скрипом отворилась. Абро бесшумно куда-то вошел, зажег свечу, и я увидел узкую келью, где едва умещались топчан, небольшой столик и табуретка.
— Тархудж, дай тебе бог всего, садись, не бросай меня, переночуй тут, — дрожащим голосом просил Абро.
— Где я тут переночую?
— На этом топчане оба поместимся, никуда тебя не отпущу, Тархудж, боюсь я! — истерично, словно бездарный актеришка, причитал он; сейчас особенно бросалось в глаза, что у него не все дома. А тут еще в душу закралось неприятное подозрение, и я пристально посмотрел на Абро. А он перебирал пустые бутылки, сливая остатки в огромную жестяную кружку, которую затем преподнес мне, умоляюще глядя в глаза. И жалок, и омерзителен был он.
— Пей, прошу тебя, если уважаешь меня, выпей, прошу!
— Сначала ты выпей.
— Будь здоров, Тархудж! Нынче так устрою тебя… — торопливо бормотал он, — никуда не отпущу, на топчане оба уместимся… Живи многие лета со своими близкими!
Он не выпил, только пригубил вино и снова протянул мне грязную кружку, противно причмокивая мокрыми губами.
— Будь здоров, Абро, всего тебе наилучшего, — меня чуть не вырвало, едва я поднес кружку ко рту.
Абро вскочил и принялся упрашивать меня:
— Выпей до дна, умоляю, выпей!..
— Не хочу, ты же знаешь, я тороплюсь, домой пора.
Абро будто совсем рехнулся от моих слов, затрясся в каком-то странном нетерпении:
— Никуда тебя не отпущу, умоляю, выпей только этот стакан!
Я встал, поставил на столик нетронутую кружку и прикрикнул на него:
— Ну, будет паясничать, ложись, спи!
Абро сразу сник. Как-то безнадежно поглядел на меня и прошептал:
— Тархудж, не оставляй меня одного…
Когда я спустился по лестнице в абсолютной тьме, та же монашенка встретила меня внизу. Быстро распахнула дверь и, едва я переступил порог, проворно захлопнула ее. Помню, как приятен был свежий воздух. Я вздохнул полной грудью, а они остались там, в своем чудном логове.
Аромат ладана и бледное мерцание свечей окончательно успокоили меня. Некоторое время спустя в церковь вошли парень и девушка, они остановились в дверях, кинули застенчивый взгляд на монахинь, заметили и меня. Закинув ногу на ногу, я сидел на длинной скамье. Эти двое, видимо, впервые были здесь, они не походили на тбилисцев. Робко вошли в храм и стали рассматривать почти совсем стершиеся надписи на мраморных плитах.
Переходя от одного погребенья к другому, они внимательно разглядывали родовые надгробья Джамбакур-Орбелиани, и стук их каблуков четко разносился по храму. Из узкой дверцы рядом с алтарем вышел чернобородый священник — ражий детина с массивным крестом на груди, носить который, на мой взгляд, требовало немалых сил; шурша длинной рясой, подошел к старухе, торгующей свечами, что-то буркнул ей и покинул храм. Немного погодя поднялся и я — пора, и так засиделся. Я раздал всю мелочь нищим, усыпавшим паперть, и вышел на улицу.
После мирного, отрадного полумрака собора раскаленная солнцем улица внезапной волной накатила на меня, закружила и вовлекла в свой водоворот: я почувствовал, что снова слился с городом, снова стал неделимой его частью. То настроение, которое снизошло на меня в храме, развеялось сразу же, как только я очутился на улице, увидел дома, машины, прохожих. По всему было заметно, что сегодня воскресенье — прохожие выглядели спокойными и беззаботными, никто никуда не спешил, и по сравнению с буднями на улице было значительно тише. Я свернул направо. Во дворе Сиона дети гоняли мяч, в глубине двора на балконах хозяйки проветривали одеяла и постельное белье. Сионская колокольня выглядела просто и буднично, в ней не было сейчас ничего таинственного, как в ту ночь, когда Абро привел меня к себе. В конце улицы я заметил чернобородого богатыря-священника, при мне покинувшего храм. Он стоял на краю тротуара, пытаясь поймать машину. Один из автомобилей, едущих в Ортачала, притормозил на противоположной стороне улицы, и чернявый водитель, высунувшись из окна, крикнул: