Раскол
Шрифт:
Помимо этого, она была единственным человеком в бальной зале дворца, облаченным в доспехи и имевшим при себе оружие. Её броня была начищена до блеска, она надела свою лучшую красную тунику с символом Церкви, вышитым золотой нитью. Она даже убрала свои черные волосы в некое подобие элегантной прически из плетеных волос, которую носили дамы при дворе. И даже так, всё это тускнело по сравнению со сверкающими платьями, пышными париками, крашенными причудливыми гребнями и жемчужными нитями, блестящими драгоценностями, переливающимся при свете свеч, и она знала это.
Евангелина
Ни то, ни другое не было правдой, но это не имело значения. Она была здесь не для того, чтобы участвовать в Игре. Она была здесь, чтобы охранять Верховную Жрицу – живой знак предупреждения для тех, кто решит воспользоваться праздником для создания проблем.
Предполагалось, что бал проводится Императрицей, но её Имперское Величество нигде не было видно. Согласно слухам, что слышала Евангелина, Императрица была в Зимнем Дворце, в далеком Халамширале, либо наслаждалась вниманием её последнего фаворита, либо разбиралась с мятежниками; зависело от того, кого вы спросите. В любом случае, было ясно, что вечер был организован чиновниками, жившими во дворце, и никто из гостей не был против. Появиться на вечере означало показать, что вы достойны приглашения, и одно только это делало посещение события стоящим. Поэтому бальная зала была наполнена людьми.
Верховная Жрица восседала на огромном деревянном троне, украшенным витиеватой резьбой, который был доставлен специально для праздника. Трон находился на возвышении, что открывал Жрице хороший обзор всей бальной комнаты. А ещё это означало, что любой, кто подходил к ней, оказывался внизу. Орлейская знать не любила, когда им напоминали об их подчинённом положении, даже когда речь шла о лице, безусловно выше их по положению, и поэтому, как только долгая очередь доброжелателей подошла к концу, к Жрице почти никто не приближался.
Так, почетная гостья оказалась в полной тишине, окруженная лишь дежурившими возле неё жрицами. Она нейтрально смотрела на толпу танцующих, кружащих по залу, и никто не смог бы упрекнуть её в том, что она скучает. Если ей и было неудобно в объемной красной робе и сверкающем головном уборе, этого было не видно. Евангелина считала, что Верховная Жрица была самим воплощением ледяной добродетели, но большинство комментариев, которые она слышала, касались возраста женщины. Её предшественница была во главе Церкви в течение пятидесяти лет, так долго, что Империя привыкла к образу старой и дряхлой Жрицы. Но времена изменились, и некоторые выражали надежду, что Джустиния V не будет старой.
Конечно, все это говорилось в типичной Орлейской манере – тихо и с ножом за спиной. В конце концов, речь шла об избранной Создателем. Евангелина считала, что пыл, с которым они прятали такое кощунство за мелкими усмешками и колкостями, был отвратительным,
Музыканты, чья многочисленная труппа возвышалась на верхней галерее зала, внезапно начали играть быструю мелодию. Те же, кто находился внизу, зааплодировали их выбору и начали присоединяться к турдиону. Это был оживлённый танец, который, по недавно дошедшим слухам, обрел популярность после того, как был одобрен самой Императрицей.
Танцующие построились напротив друг друга и встали в позицию друате: правая нога слегка впереди, вес тела равномерно распределен. Потом они начали: небольшой удар левой ногой в воздухе, затем прыжок на правой ноге. И так, меняя ноги, они продолжали до тех пор, пока на пятом шаге не вернулись в исходную позицию с легким прыжком. И все сначала.
Все эти прыжки и удары ногами представляли собой то ещё зрелище. В бальном зале царило пьяное веселье, хотя некоторые танцоры явно посвящали себя танцу с опытной грациозностью. Толпа по сторонам зала захлопала в ладоши, выражая свое восхищение, и даже Жрица и её окружение присоединились к аплодисментам.
Как только ритм музыки стал быстрее, танец стал неистовым. Внезапно раздался крик тревоги – молодая женщина упала на пол, порвав юбку и увлекая за собой ещё трех танцоров. Хуже того, маска слетела с её лица и приземлилась с громким звуком. Музыка резко умолкла, среди толпы начался ропот, в котором слышались интерес, изумление и насмешки.
Никто не сдвинулся с места, чтобы помочь молодой женщине. Она с некоторой неловкостью встала на ноги и, поддерживая остатки своей юбки, погналась следом за своей маской. Грозно выглядящая женщина в возвышающемся парике из белых кудрявых волос – очевидно, её мать – бросилась к ней и, схватив её руку, утащила её прочь. Лицо матери было спрятано золотой маской, но все её движения говорили о разочаровании, а не об озабоченности.
Опытный наблюдатель заметил бы, что виновницей происшествия является молодая женщина в блестящем желтом платье. Он так же заметил бы, что, когда музыканты начали играть новую, более спокойную мелодию, чтобы возобновить танец, она двинулась навстречу молодому человеку, напротив которого танцевала упавшая девушка. По правде говоря, Евангелина подозревала, что все присутствующие знали, что именно она сделала и почему. И они одобряли её поступок. Игра была настолько же жестока, насколько презренна.
Евангелина стояла возле Жрицы, внимательно изучая толпу. Её ноги болели от долгого стояния, и мускусный запах пота, перекрываемый сладким запахом духов, становилось все труднее переносить. Тем не менее, она должна была соблюдать бдительность. Проблема в комнате, где находилось столько лиц в масках, заключалась в том, что под любой из них мог скрываться убийца. Кто-то из присутствующих мог вполне оказаться чужим, и никто из гостей об этом бы не догадался. Ей приходилось надеяться, что стражники за пределами бального зала будут старательно выполнять свои обязанности. Пока же, она могла только ждать. Возможно, ещё один час, и Жрица вежливо удалится, и тогда её служба будет завершена.