Рапсодия под солнцем
Шрифт:
Но вот он целует мою ягодицу и прекращает ласку, аккуратно опуская нас на кровать. Я и сделать-то ничего не успеваю, ещё не отойдя от тех ощущений, я как пьяный, а он уже выскальзывает из-под меня и, схватив смазку, что теперь всегда лежит в изголовье, перемещается вниз, устраиваясь меж моих раздвинутых ног.
— Я так сильно тебя хочу, Мур… — признается, оставив поцелуй на коленке, и я хочу ему ответить, сказать, что жажду этого не меньше, но он нечаянно срывает крышку с лубриканта, и та отлетает в стену над моей головой.
— Спасибо, что не в глаз, — смеюсь я, но Милу не до того: обмазав пальцы гелем и отставив тюбик,
Моих стонов не приходится ждать долго, мне так хорошо сейчас, как никогда и ни с кем не было. Мил растягивает меня не торопясь, но быстрее, чем я обычно, но мне этого все равно мало, чертовски мало. Время, кажется, замедлило движение своих стрелок, давая нам возможность бесконечно наслаждаться друг другом. Простынь в моих руках трещит, бедра сами по себе толкаются вверх, в это охуительное горло, и именно этот момент Мил выбирает, чтобы прерваться под мой разочарованный стон.
Но Мил не тормозит, проходится поцелуями вверх, нависает надо мной, слишком далеко, слишком мало… прогибаюсь, вжимаясь в него, пока он дотягивается до смазки, чтобы ещё раз ее выдавить, чтобы смазать член, что совсем скоро войдёт в меня, а я не могу, я плыву от его взгляда пристального, от языка, что пробегает по губам, их облизывая, от сияния абсолютного счастья, что исходит сейчас от нас обоих.
— Мил… — то ли зову, то ли молю я, и он слышит, понимает: целует, впиваясь в мои губы, и одновременно с этим входит. Сразу и до конца.
Наш совместный стон сливается в поцелуе, но стоит ему затихнуть, как Мил срывается, включив невообразимую скорость. Кровать, что я решил зажать вместо простыни, постыдно трещит, и я перемещаю руки на его плечи, потому что можно, теперь — можно. Почувствовав, Мил закидывает на себя мою ногу, сжимая бедро, и, кажется, начинает двигаться ещё быстрее, еще резче, выбивая из меня воздух и стоны, что уже неразличимы между собой. Этого много, чересчур, это так хорошо, что даже плохо немного. Теряюсь, растворяюсь в нем и… Неожиданно быстро, с криком, кончаю, пачкая нас обоих. Только вот член во мне и не думает останавливаться, лишь чуть сбрасывает скорость, давая прийти в себя, а рука, что до этого держала бедро, перемещается на торс, поглаживая. Но стоит судороге моего оргазма пройти, а члену от монотонных толчков опять ожить, Мил улыбается, с нежностью оглаживает меня внизу и, вновь поцеловав, снова ускоряется, да, кажется, ещё сильнее, чем до этого. Мои крики, наверное, уже перебудили родню, но мне так похер на это… да на все, кроме него, кроме этих толчков, что превратили удовольствие в нескончаемый, бесконечный поток, который ещё чуть-чуть и сорвет мне крышу.
Второй оргазм сотрясает меня ещё сильнее, даже немного болезненно, но на этот раз Мил улетает вместе со мной, изливаясь в меня, сжимая так, что, будь я простым человеком, уже давно бы треснули ребра. Наш совместный крик резонирует, отскакивая от стен, и Мил падает на меня, обнимая.
И так хорошо мне сейчас, так… будто я воздушный шарик, которого впервые гелием накачали — дунь и улечу.
Мил, не выходя из меня, лениво целует мочку уха, а я устало провожу по его спине кончиками пальцев. Мне слишком хорошо, чтобы пытаться сменить позу, и слишком легко, чтобы что-то говорить.
Но тут раздается хруст, и кровать,
Мил тихо смеётся, обдавая шею щекочущим дыханием, а я сжимаю сильнее, шепча:
— Я люблю тебя, Смилодон. Вместе и до конца?
— А я люблю тебя, Мурлыко. Вместе и навсегда!
И это самое лучшее, что могло произойти со мной в жизни. И после.
Часть 29. Взрослые мы!
Ирсан
Приземляемся на пляже, просто чтобы оценить обстановку. Нас не было на острове двое суток, а, учитывая скорость жизни и неприятностей, что долбят нас периодически, за столь большой промежуток времени могло произойти что угодно. Меня бы не удивило, если бы остров взлетел на воздух.
Но нет, на вид все тихо, будто мы и не улетали вообще. Разве только человеческий запах распространился на весь остров — видимо, люди начали потихоньку устраивать свои порядки. Надеюсь, хоть не съели никого.
Взяв Аша за руку, лечу к дому, и первое, что я вижу — Бали и Ниррая, что, вооружившись кисточками и красками, рисуют что-то в саду на холстах. Аман тут же, правда в тени кустов, курит, развалившись на травке. Прям идиллия.
— Не трогай черную краску, она только портит. Смотри, можно смешать, — объясняет Бали голому Нирраю, что слушает его очень внимательно, будто понимает что-то. На самом человеке, кстати, цветные шаровары, которые он непонятно где достал на острове, и все. Босые ступни утопают в траве, коса с вплетенными в нее голубыми лентами лежит на обнажённом торсе и смотрится это… завораживающе.
— Такое ощущение, что я умер и у меня бред в последние секунды, — шепчет шокированный Аш на ухо, когда мы приземляемся. — Ирс, ты тоже это видишь?
— Либо мы словили один глюк, либо это реальность…
Ниррай поднимает на нас недовольный взгляд, видимо, намекает, что мы мешаем, но тут же забивает на нас, продолжая с серьезным видом что-то выводить кисточкой. Я так поражаюсь всему этому, что так и стою, приоткрыв рот, пока Аш не утягивает меня в тень деревьев, к возлежащему тут Аману.
— Ты как? — спрашивает Аш, усаживаясь рядом, и я тоже сажусь, но продолжаю на Ниррая глазеть. Дикий рисует? С человеком? Так бывает? Не пытается его сожрать, не рычит, не кидается? Будто в противовес моим мыслям, Бали тянется к руке Ниррая и, взяв его за запястье, показывает, как вывести какой-то очередной штрих, и Ниррай при этом не выказывает вообще никакой агрессии!
— Нормально. Уже почти привык к своему новому образу. Где были?
Ответ Амана заставляет меня оторваться от созерцания двух художников и перевести взгляд на него. Кажется, он абсолютно спокоен и умиротворен. Будто все происходящее — норма.
— В городе, — поясняет Аш. — Расставили глушители, думаю, еще пара дней, и они поглотят излучение метеорита. Так что мы сможем вернуть Ниррая.
— Мы не будем его возвращать.
— Как это?
— В смысле? — хором спрашиваем мы с Ашем. Что происходит вообще?! Реально мировые глюки?!
— Царевич не хочет возвращаться, а Ниррай не хочет меня делить с человеком… Я просто думаю, что так будет лучше для них обоих.
— Конечно он не хочет возвращаться! Там, где он сейчас, ему хорошо и спокойно, но это не значит, что если он вернется, то пожалеет об этом. И они одно целое, Аман! Ты же не можешь быть только с одной половиной кого-то. Так неправильно.