Рабыня страсти

Смолл Бертрис

Другие дети рождались один за другим, а государство тем временем процветало. Повсюду: и на рынках, и на городских площадях — люди говорили, что процветанием страны они всецело обязаны семейному счастью своего правителя и щедрости плодородного чрева его красавицы жены. Товары из Малики, в особенности серебро, пользовались спросом

по всей Аль-Андалус и ценились очень высоко.

Горные кланы также со временем покорились Кариму-ибн-Хабибу — кони их блаженствовали на зеленых лугах и продавались по самым высоким ценам на ежегодной ярмарке, проводимой в Алькасабе Малике по распоряжению князя. Правительство забирало в казну лишь десятину от каждой сделки, что не было обременительно для торговцев. Горцы были вполне довольны, и повсюду царил мир.

Аль-Андалус, где продолжал царствовать мудрый и благословенный Абд-аль-Рахман, также процветала. Кордова постепенно стала самым крупным культурным центром Европы, средоточием цивилизации. Слава Кордовы затми ла былое величие Багдада и Константинополя. В город постоянно прибывали делегации из Франции, из Германских стран, из Ифрикии и с Востока — послы считали своим долгом засвидетельствовать свое почтение калифу, а молодые люди почитали за честь учиться в Кордове. Но первое время они просто-напросто глазели вокруг, разинув рты… Абд-аль-Рахман перестроил главную мечеть Кордовы — тут появился великолепный минарет, увенчанный тремя сферами: одна была из серебра, а две — из чистого золота. Вместе они весили более трех тонн. Завершен был, наконец, перевод на арабский трактата «Де Материа Медика», и в Кордове открылся медицинский университет. Теперь студентам не было нужды ехать в Багдад, чтобы стать медиками…

В саду появился князь в сопровождении своего верного визиря. В черной бороде Аллаэддина-бен-Омара уже кое-где поблескивала седина. Лицо его расплылось в улыбке, когда Альула с визгом

кинулась ему на шею — он нежно обнял девочку и поцеловал в розовую щечку.

— Она достойна принца! — расхохотался он.

— Не поощряй ее скверное поведение! — тут же осадила супруга Ома.

— А что, я когда-нибудь обязательно женюсь на ней! — В синих глазах молодого Джафара-ибн-Карима заплясали озорные искорки. — Но не раньше, чем она отрастит себе пару дивных грудок, госпожа Ома!

— Джафар! — в отчаянии воскликнула его мать, но, не удержавшись, рассмеялась.

— Он весь в отца! — шепнул Карим, присаживаясь рядом с женой, обнимая ее за талию и нежно целуя в розовое ушко.

Зейнаб кинула на мужа взгляд, полный любви. Без сомнения, теперь она любила его еще сильнее, нем в тот день, когда они после стольких печалей и горестей соединились вновь…

— О, если бы это блаженство могло длиться вечно… — шепнула она.

— — И я бы от всего сердца этого желал, — отвечал Карим. — Если есть где-нибудь рай земной, то это здесь, моя красавица…

А детишки сновали между взрослыми, крича и забавляясь, их невинные лица сияли от счастья, не замутненного ничем — кроме, пожалуй, одной заботы: позволят ли им родители после наступления темноты половить светлячков, которые дивно смотрятся в хрустальных кувшинчиках, или же безжалостно уложат спать…

— Они — наше будущее… — сказал жене Карим.

— А весною, — отвечала она, — я подарю тебе еще один залог счастливого нашего грядущего, еще один маленький кусочек вечности, мой любимый.

— Я люблю тебя, Зейнаб, — сказал он. — Теперь и навсегда в сердце моем только ты, мое сокровище… Ладошка Зейнаб нежно погладила щеку Карима:

— Как ты щедр на посулы, мой господин! Теперь и навсегда? Что ж, тогда ловлю тебя на слове!