Рабочий
Шрифт:
Он бы прикинулся министром-капиталистом, затума-нил бы Сусанне Хорватовой голову, сводил в ресторан, потом в баню, и затем на спортивном автомобиле иностранного производства — во Дворец.
Сусанна Хорватова в машине высунула бы язык, ды-шала на стекло и обещала бы Лёхе сюрприз… разве сле-сарь под маской министра не достоин сюрприза от женщи-ны с костями и мясом?
Откровенные видения распаляли Лёху, он уже доса-довал, что напрасно не взял телефон вчерашней женщины — хотел, но забыл под волной водки и пива.
Что
Настюха не хуже Сусанны Хорватовой, и в бане Настюха пела бы песни, потому что мечтает о карьере гру-дастой певицы.
Но Настюха — заводская девушка, к ней подход осо-бый, не то, что к балеринам и Сусаннам Хорватовым.
Балерине деньги только покажи, она за тобой побе-жит, как собачка, даже спляшет на столе.
Балерина — огонь, но нужно огонь поддерживать пач-ками денег, иначе огонь потухнет или перекинется к дру-гому истопнику.
Настюха тоже побежала бы за деньгами, но могла и в лусало: отберёт деньги и осмеет, как продавца арбузов.
Лёха думал о своей откровенности — нет никакой от-кровенности, нет выдающихся черт и харизмы миллиарде-ра.
С любопытством он поднял рубаху и глянул на жи-вот, без кубиков пресса, без глянца культуризма — живот, как живот, на него балерина не ляжет, а, если и позарится, то не меньше, чем за тысячу долларов США.
На тысячу долларов США Лёха лучше бы купил ты-сячу бутылок «Жигули барное».
После тысячи бутылок любая женщина с вокзала по-кажется Сусанной Хорватовой или примой балериной.
Лёху всегда занимало сочетание слов «прима-балерина», потому что сигареты «Прима» — понятно, а балерина сигарета — неясно, как без света у станка.
Свет в цехе иногда отключали, сверху, ради эконо-мии, и рабочие у станков работали при свете станочной лампы на станине — так швея мотористка в темноте вяжет кольчугу великому князю Игорю.
— Куда спешим? Почем убегаем от работы и бежим к любовницам или в шалман? — Лёха допил бутылку, от-крыл другую — так юный географ открывает для себя стра-ны Африки. — Пьяный лучше, чем трезвый, потому что трезвый думает о водке, а пьяный о водке не думает, пото-му что она уже у него в желудке и в стакане.
Нет мыслей о водке у пьяного, как нет мыслей о любви с Сусанной Хорватовой у Сусанны Хорватовой.
Дружба рабочего человека крепка, как эпоксидная смола, и эту дружбу не разрушат даже купальщицы с Су-санной Хорватовой во главе.
Подумаешь — голая баба купается, эка невидаль, мар-сианская летающая тарелка интереснее ягодиц голой бабы.
Но почему же, когда прилетела тарелка на Красную площадь — почему они все на Красную площадь летят? — большинство зевак фотографировали парад нудисток, а не мертвых инопланетян?
Может быть, среди инопланетян много своих Сусанн Хорватовых, которые написали десятки книг о купании голыми, без чешуи и без панциря в серных озерах,
Чувствительная девушка, а, если её недобрый чело-век встретит и ударит топором по спине между лопаток — знатоки называют область между лопаток девушки — ко-шачье место! — Лёха взглянул на кошку Мурку, Мурка во-ровала селедку со стола, но воровала с достоинством рабо-чей кошки.
Лёха засмеялся совпадению кошачьего места на спине женщин с кошкой Муркой.
Он следил за кошкой, смотрел на неё со сладкой дре-мой, словно вызывал у себя желание к животным.
Но рабочему человеку связь с животными противо-показана, только — с канарейками, поэтому Лёха погрузил-ся в свои мысли о птицах.
Год назад он ловил чижей в Серебряном Бору, где много елок и попадаются приличные откормленные чижи-ки.
Чижик на птичьем рынке не дорого ценится, но хоть какая-то копейка с него идет, на пиво и на колбасу хватит.
Птичка маленькая с клювом и лапками, чирикает, пыжится, словно банкир в тюремной камере, а пользы от неё больше, чем от курицы.
В Серебряном Бору Лёха долго стоял с сеткой около лица, водил руками по шершавой коре, ждал, когда кора снимет головную боль — так димедрол снимает усталость.
Кора не помогала, и через пять минут Лёха пинал де-рево, ругал его дрянными словами, обзывал Буратиной, а затем — папой Карло.
Не так обидно, что головная боль не ушла, а обидно, что Лёха чувствовал себя несостоявшимся шаманом, лека-рем без диплома, и лекарь сам себя не вылечит.
Нога выбивала дробь по дереву, отчего Лёха прихо-дил в уныние, словно хоронил ногу.
Вдруг, из-за дерева вышла обнаженная девушка в туфлях на невысоком, но и не на низком каблучке — удоб-ная обувь для флирта и прогулок по лесу, где мужчины ле-чат головную боль корой живых деревьев.
— Вы молодой человек, не буяньте в лесу, словно вас завели на ключик или поставили между ног алкалиновые батарейки, — девушка подула на наколку на правой руке — роза и кинжал, топнула ножкой, почесала под левой грудью. — Нельзя так, невозможно возмутительно, когда вы бьете дерево живое, уничтожаете в нём душу — так немецко-фашистские захватчики уничтожали Белорусских партизан.
Давайте с вами уговоримся: вы сейчас сядете на зем-лю, я присяду вам на ноги, или прижмусь к дереву, и вы поведаете мне свои печали и тоску, что привели вас в лес, к священному дереву, а все деревья в лесу — священные, и они загораживают от нас Солнце.
У меня под правой грудью родинка, посмотрите на неё, клоповидную.
Люди боятся рака, а я не боюсь ни рака, ни СПИДа, потому что меня спасает живая сила природа.
Мы — натуристы, приходим в лес, разоблачаемся до основ, как позволяет нам мать-природа, прислоняется к деревьям и плачем — кто плачет душой, то глазами.