Рабочий

Эсаул Георгий

Многие люди, далекие от искусства, называли наши танцы кабацкими, потому что балерины нашего театра нижнее белье не надевали.

Мы не носили нижнее не из-за глубокомысленной беспринципности и разврата, а исключительно для провет-ривания промежностей, что во время танца покрываются потом, а потом дурно пахнут, даже испанский тальк не по-могал.

Отойди, я возьму булки себе, хотя они мне не нужны, но так я избавлю тебя на время от пороков и цинизма. — Старушка взяла с полки булки, забрала с ними воспоминания о Елене, руками мяла мечты

и тайны.

Лёха купил половинку «Бородинского», пошел домой без булок и всю дорогу качал головой и повторял:

— Во как! Во как! Во как!

На диспансеризации, во как

Ежегодная диспансеризация с освобождением на день от работы — радость, или беда.

Каждый год работники завода на медкомиссии рас-сказывали и показывали врачам свои болячки или здоровье — так штангист хвастается перед балериной горой мускулов на ягодицах.

Для молодых рабочих диспансеризация — радость, потому что — отгул, можно выпить, поговорить в компа-нии, в поликлинике в туалете поржать над девками.

Для пожилых работников медосмотр — трагедия, так как по состоянию здоровья могут освободить от занимае-мой должности и списать на помойку пенсии с яблоками и домино.

Лёха не опасался диспансеризации — так волк в ку-рятнике не боится лягушек.

Здоровье — практически здоров, для должности сле-саря — в самый раз, как на голову керогаз.

Глазника Лёха прошел легко, не разглядел с утра — глаза слипаются — только две последние строчки.

Глазник строго посмотрел на Лёху, но затем выраже-ние укоризны и журьбы сменилось пониманием — так по-года меняется на Мадагаскаре:

— Употребляете? — окулист старательно дышал в сторону от Лёхи.

— По праздникам немного, — Лёха привычно соврал, и тоже отвернулся, дышал в сторону, пугал взглядом тара-канов.

Глазник подписал направление, не сходил с ума, не заснул, и за это Лёха его мысленно похвалил, назвал фре-зеровщиком от медицины.

Ушник выяснил, что слух у Лёхи притупленный, но от заводского шума, слегка, словно Лёха ушами две строч-ки не слышал.

— Употребляете? — ушник отвернулся и дышал в сторону, на клизьму для вымывания пробок из ушей.

— По праздникам, почти не употребляю, — Лёха с интересом рассматривал грязную плевательницу, в которой лежали окурки сигарет и папирос.

Ушник тоже пролетел со свистом, словно болт над станком.

Лёха воспрял духом, медосмотр проходил в темпе бального танца, и к обеду — свобода и шалман с пивом, рыбой и дружескими разговорами: кто в цехе самый луч-ший, а кто — самый дурак.

Около двери следующего кабинета Лёха задержался, из кабинета с хохотом выскочил молодой слесарь, но уже подающий надежды с красным носом Витёк.

Витёк, красный, как креветка в борще, хохотал, нарочно зажимал одной рукой рот, а другой рукой с кар-точкой прикрывал причинное место, словно не в одежде, а голый загорает на пляже в Серебряном Бору.

—

ГЫЫЫ! Лёха, там девка молодая в яйца лазит, рассматривает в лупу, как у воробья.

Я думал, что она сумасшедшая, или выдумала рас-сматривание гениталий для своего удовольствия, потому что глядит с видимым удовольствием, а она говорит, что важно, чтобы каждый работник с пониманием относился к своим обязанностям, тогда и лобковых вшей ни у кого на производстве не будет.

Врачиха недавно окончила институт, поэтому рабо-тает с усердием, дерматолог, мать её так и разэдак.

Медсестрой у неё на подхвате Ильинична, пенсио-нерка, так Ильинична голову воротит, нарочно в окно смотрит, но не на мужские штуки.

Иди, Лёха, иди, только хозяйство своё у врачихи не оставь на разведение, — Витёк снова захохотал, вызвал ин-терес у парней около другого кабинета — так морской ко-тик подзывает самку тюленя.

Витёк пошел к парням с интересной новостью, а Лёха застыл у дверей, не решался войти, хотя очередь его, и сзади напирали, подталкивали, требовали отойти, если Лёха передумал, словно на вилы напоролся на уборке картофеля.

— Следующий, — из кабинета окатило звонким деви-чьим голосом, и сигнальная красная лампа втолкнула за-гипнотизированного Лёху в кабинет — так инструктор вы-брасывает из самолета новичков парашютистов.

Лёха вошел, почувствовал, что ноги подкашиваются, как после пяти бутылок «Девятка крепкое».

Молодая, не старше двадцати пяти лет, врачиха пи-сала что-то в карточку; её длинные волосы лежали на пле-чах, и у Лёхи мелькнула мысль, что в волосах этих много вшей.

Разумеется, что у аккуратной врачихи, по профессии вшевыводительницы, вшей нет, но, если она так интересу-ется мандавошками, то воображение рисует вшей и в её волосах.

Ильинична скользнула взглядом по Лёхе, зевнула — не нужны ей мужики, свой — Афанасьич еще хорош.

Врачиха, не глядя на Лёху, протянула медным голо-сочком:

— Раздевайтесь до трусов!

Лёха возликовал: Витька заставили снять трусы, а ему — только до трусов, как стыдливому балерону.

Чувствует молодая врачиха, что у Лёхи нет и не мо-жет быть мандавошек, потому что следит за собой Лёха, особенно тщательно моется и дезинфицирует (если не за-будет) после встречи с девушками.

Лёха разделся до трусов, подумал, а, если бы не надел сегодня трусы под брюки?

Вот стыд, вот позор, словно бадью с помоями на го-лову вылили в заводской столовой.

Но трусы чистые, Лёха подозревал, что до трусов разденут, а дальше его воображение не шло, потому что не нужно, когда слесарю врачи между ног без причины загля-дывают, словно вертухаи, которые в заду ищут деньги.

Врачиха с серьезным и глубокомысленным видом академика педагогических наук встала из-за стола, граци-озной походкой балерины подплыла; волосы её летели бе-лыми голубями, и не похожа она на врачиху, а так — чисто-сердечная кадровичка или молодая помощница слесаря.