Рабочий
Шрифт:
Он понимал, что в современном обществе в центре Москвы без балета невозможно, как без дорогой черной автомашины «Мерседес».
Но то — центр Москвы, а Лёха в центр ездил редко, нет в центре заводов, одни только балероны, которые вызывали у Лёхи осеннее чувство тоски.
Настюха не поставила Лёху перед выбором, потому что не желала Лёхи, а желала его сопровождение, оттого что в театр одной — западло, с подругой — еще западлее, словно две шлюхи пришли на поиски клиентов, или два синих чулка наслаждаются искусством,
И то, и другое Настюху не устраивало, впрочем, её всё не устраивало, потому что уже второй месяц ищет миллиардера, а он спрятался, не приходит на помощь будущей звезде эстрады.
— Я тебя не спрашиваю, Лёха, хочешь или не хочешь, — Настюха барабанила пальцами по кожуху, сильно стучала, и Лёха представил, что если Настюха пальцами ударит в кадык — смерть на месте, как от пули Калашникова. — В театрах собираются пидоры, миллионеры, а мне наплевать на гей ориентацию, мне деньги нужны, и поверь, Лёха, раскручу на деньги миллиардера, он сделает из меня звезду не хуже Пугачевой.
Может, и тебе денег за службу отвалю, потом… после славы…
Начинающие певицы ловят лохов миллиардеров по кабакам, по театрам, а затем разводят на продюссерство — так клофелинщицы разводят клиента на сказки.
Нафиг ты мне нужен, Лёха, как мужик, если что — скажу, что ты мой брат, одну не пускаешь в театр, опасаешься, что красавицу сестру украдут.
АХАХАХАХА! — Настюха хохотала долго и заливисто, поэтому Лёха поверил, что она и миллиардера разведет на продюссирование, и деньги заработает, и эстраду покорит с голыми ногами — сила смеха равна силе мышц и ума.
Лёха, как ни странно, после заявления Настюхи, что он ей не нужен, успокоился, но чувство лёгкой, словно пух гуся досады, что остальные парни Настюхе нужны, а он не нужен, летало, впрочем, не особо огорчало.
Вечером Лёха с чекушкой водки «Праздничная» в левом кармане и с бутылкой портвейна в желудке пришел на свидание, как в бой.
Два часа пыток в театре Лёха выдержит, если заснет по-партизански.
Настюха оделась в театр сногсшибательно, как в пивную: короткое красное платье, красные туфли на каблуках до неба, и прическа — выше крыши.
Ничто не шевельнулось у Лёхи ниже пояса, и он почувствовал себя импотентом, хотя с другими девушками (подругами по кабакам) мог и желал.
Он пришел в своём лучшем, потому что — единственном, костюме коричневого цвета, застиранной белой рубашке и черных ботинках (проплешины на ботинках Лёха закрасил фломастером).
Настюха придирчиво осмотрела Лёху, усмехнулась — будущая эстрадная дива, и произнесла с чувством правды:
— Неееее! На моего родного брата ты не тянешь, как не долетел до Луны.
Я красивая, ухоженная, перспективная, словно Солнышко, а ты — зачуханный работяга с окраины.
Скажу, что ты мой двоюродный брат, из деревни, сельским механизатором
— Кто же тебя возьмет в певицы и даст миллиард, если у тебя брат зачуханный? — Лёха осмелел, проявил смекалку — портвейн помог, словно придал ума в три компьютера. — Ты бы меня приодела, обула, к стилисту сводила, одеколонами за пять тысяч рублей пузырек побрызгала, чтобы собаки мой след не взяли. — Лёха иронизировал, хотя не знал понятия «ирония» — так пианист стучит по клавишам и не догадывается, что также в древности стучал по клавишам другой пианист — Бетховен.
— Нет у меня денег на всяких, — Настюха кривила лицо, думала с трудом, и каждая мысль находила отражение в движении мышц лица — так змея ползет по груди спящей красавицы. — Никакой ты парень, Лёха.
Если работяга, то зарабатывай деньги, пей, гуляй с девушками, дебоширь, попадай за нарушение общественного порядка в полицию, купи блатную кепку, вставь зуб золотой.
Не как рабочий выглядишь, Лёха, и не интеллигентно.
Пожалуй, что будем играть роль незнакомых в театре, как Ромео и Джульетта в общественном туалете Рима.
— Я тогда домой пойду, — Лёха обрадовался, ощупал чекушку в кармане немодного пиджака — так Джеймс Бонд берет в руку пистолет. — Ты второй билет продай, деньги возьми себе на эстраду.
Я простой человек, не Труфальдино, поэтому на жизнь смотрю с практической точки зрения, как мужик с бородой и фигой в кармане.
— Фигу ты себе оставь, Лёха! — Настюха гневно сверкнула глазами, стиснула зубы, провела пальцем по пухлым губам, словно проверяла — не украли ли: — Не освобождай себя от пут и обязанностей, пока я жива и приношу обществу пользу.
Ты, конечно, не понимаешь ситуацию, потому что у тебя ума нет и перспектив, словно твои чувства украли.
Ты тоскуешь по водке, но не видел идеалов и добродетели миллионеров.
Если я сказала, что нельзя мне одной в театр, то пойдешь со мной, как койот за марабу.
Сразу беги на свое место, садись, снимай пиджак — мой кавалер миллионер, а он обязательно будет, иначе, зачем я потратила зарплату на билеты? — издалека примет тебя за моего брата из деревни: белая рубашка, она и в деревне и в Монте-Карло — белая рубашка.
Пиджак, штаны и штиблеты не видны, если ты сидишь и кривишь рот в восторге от искусства.
Возвращаемся к легенде, но чуть меняем — ты теперь просто мой брат, не из деревни, а городской, интеллигентный — только рот не раскрывай и свою одежду не показывай — сразу линяй, как я тебе махну рукой от миллионера.
На, выпей, дружок на дорожку и за успех моего дела! — Настюха мудрая, достала из дамской сумочки чекушку водки «Праздничная» (подружка чекушки Лёхи), щедро отхлебнула и протянула бутылку Лёхе, как руку помощи.