Рабочие люди
Шрифт:
Кто-то, длиннорукий, с перекошенным лицом, кинулся к Дрейману, схватил его за горло по-рабочему клещевато, мертвой хваткой. Но хотя этот стихийный порыв был естественным выражением гнева всей толпы, он же выдавал и ее слепую ожесточенность. Поэтому Жарков, хладнокровный в своем брезгливом презрении к фанатику-смертнику, сказал спокойно и властно: «Уведите его». И тут же, как человек, способный подавлять в себе все личное ради общего дела, привыкший от частного случая переходить к обобщениям, он подумал о вражеских лазутчиках, о том, что охрана заводских поселков и вообще заводов еще толком не налажена и надобно, значит, меры принимать самые строжайшие, неукоснительные.
Август —
«…Народ русский единым чувством живет! В ополчение уже вступило более 50 тысяч трудящихся области. Дивизии и корпуса земляков оснастим оружием, изготовленным сверх плана.
…Фашистами захвачен Каунас… Когда же, когда наступит перелом?
…В области начинается строительство железной дороги Сталинград — Владимировка общей протяженностью 180 км.
Предстоит огромная работа, но мы должны любой ценой обеспечить выход за Волгу, на железнодорожную линию Астрахань — Саратов. Надо изыскать 25–30 тысяч рабочих и закончить строительство в течение осени и зимы.
…С. М. Буденный обратился в обком с просьбой — помочь изготовить 30 тысяч седел для конницы. Боевой заказ, конечно, выполним.
…Да, квалифицированные кадры уходят на фронт. В городе сократился выпуск военной продукции. Не помогают и сверхурочные часы. В чем же искать тогда выход? В движении рабочих-двухсотников. В быстрейшей организации краткосрочных курсов для подростков и бывших домохозяек. Ни часу отдыха! Ни шагу без цели!»
В прошлом инженер-технолог, Алексей Жарков при посещении заводов охотно занимался… развязыванием всяческих производственных гордиевых узлов, пока наконец не спохватывался, что «хозяйственник» в нем слишком громко заявляет о себе.
Вероятно, это опасение и заставило Жаркова «взнуздать» себя. Отныне он приезжал в обком между двенадцатью и тринадцатью часами — ни минутой позже! Войдя в кабинет, тотчас же распахивал окно, жадно вдыхал врывавшийся из сквера воздух, затем, стоя у окна, принимался щеткой счищать пыль и крупинки гари с новой гимнастерки стального цвета. После этой «очистительной процедуры» он шел за солидный служебный шкаф, к умывальнику, и там с удовольствием плескался до тех пор, пока пропыленные, огрубелые волосы не облепляли мягкими смолистыми колечками лоб, щеки, уши…
Во всем теле сразу возникало ощущение деятельной бодрости. Крючковатый указательный палец (жертва давней травмы студента-практиканта Алеши Жаркова) вдруг, словно по волшебству, выпрямлялся и резко и твердо приударял по кнопке сбоку стола. На звонок мигом являлся с папками помощник Мякишев, строгий и бледный, с четким пробором на голове, щелкал каблуками со сдержанным удовольствием уже чисто военного человека — и начиналась будничная кабинетная работа.
Жарков просматривал телеграммы, звонил в Москву или в районы области по срочной надобности, выслушивал доклады работников аппарата, самолично проверял выполнение ранее установленных заданий, разговаривал вплоть до полуночи с посланцами министерств, с руководителями областных организаций и конечно же с военными, которых становилось все больше в городе; а кроме того, он, первый секретарь обкома, так и не мог, несмотря на загруженность, расстаться с привычкой мирного времени: по-прежнему два раза в неделю принимал горожан по личным вопросам.
К ночи Жарков чувствовал себя таким усталым, что его уже ничто не взбадривало: ни плесканье около умывальника, ни одеколон, ни даже ветерок, залетавший с Волги в распахнутое и притемненное окно. И тут бы, кажется, только и прилечь на кожаный диван, прикорнуть хоть на полчасика
Август — сентябрь
«…С первого сентября в Сталинграде, Астрахани и Камышине хлеб, сахар и кондитерские изделия будут отпускаться только по карточкам.
…А Ольга все-таки добьется своего — станет сталеваром!
…О рабочих „Баррикады“ хочется говорить восторженно. Менее чем за два месяца они наладили выпуск противотанковых пушек. И все же прибережем восторг до другого случая — до той поры, пока новую артустановку не освоят.
…Сегодня Великанова принесла список тех сталинградских предприятий, которые смогли бы, взамен „выбывших“ кооператоров, поставлять „покупные детали“ для танков. А я был чертовски занят и отослал ее в отдел промышленности. Ну, не бюрократ ли!»
Как внезапный раскат грома вдруг разряжает томительно-знойный воздух, так и этот забавный случай разрядил в душе Жаркова напряженную дневную усталость.
Поздним вечером, часу в двенадцатом, помощник Мякишев не только с обычной служебно-вежливой улыбкой пригласил в кабинет очередного посетителя, но так же и под руку подвел его к письменному столу и усадил в кожаное кресло; а кроме того, он еще помог поднести и поставить на свободный от телефонов край стола невзрачный, лягушечьего цвета ящичек, так как пришелец был без одной ноги, с костылем, который к тому же подозрительно похрустывал под тяжестью рыхловатого тела.
— Сельский учитель из Алексеевки, — доложил Мякишев. — Изобретатель-самоучка. Приехал продемонстрировать электропулемет собственной системы.
— А что ж, пусть, — кивнул Жарков, в то время как невольный зевок выразил его сонливое безразличие.
Доморощенный изобретатель, однако, не обиделся на этот зевок; он спокойно осведомился:
— Где у вас тут розетка?
Жарков дернул губами вкось, влево. Тогда изобретатель проявил неожиданное проворство — пружинисто поднялся с кресла, встал, как журавль, на одной ноге, приподнял ящичек-футляр со стола, огладил с поощряющей нежностью творца тупорылый ствол (дескать, не подведи, браток!), затем быстрехонько раскрутил шнур и, прежде чем предупредительный Мякишев успел помочь, подскочил без всякого костыля к стене, воткнул в розетку штепсель, высыпал в пузатенькую зарядную коробку горсть гусиной дроби, спросил деликатно:
— Куда позволите стрелять?
Жарков вздернутым подбородком указал на противоположную гладкую стену. И тотчас же раздалось щелканье рычажка, похожего, кстати, на обломанный коровий рог в миниатюре. И тотчас же все пространство кабинета и уши человеческие заполнил сочный оглушительный шипящий звук, будто миллионы гусей враз зашипели. И тотчас же Жарков увидел, как с девственной стены клочьями посыпалась штукатурка и завьюжила известковая пыль.
Эффект оказался даже чересчур сильным. Мякишев давился едучей пылью и кашлял. За приоткрытой дверью голосила секретарша-машинистка: «Бомбежка! Бомбежка!» Донесся и топот ног убегавших посетителей, самых поздних, самых терпеливых. Наконец в кабинет ворвался секретарь по пропаганде Водянеев. Сквозь природную бессознательную улыбчивость его полного цветущего лица проступал неподдельный ужас. Отбиваясь от летящих хлопьев штукатурки, он выкрикнул издали, сквозь известковую мглу: