Рабочие люди

Помозов Юрий Фомич

— Вы живы, Алексей Савельевич?

Изобретатель смекнул, что дело зашло слишком далеко, и укрощающе щелкнул рычажком.

— Вы живы? — повторил Водянеев уже в тишине. — Что тут вообще у вас происходит?

— Да ничего особенного! — весело отозвался Жарков. — Просто провели удачный опыт. Но вот в окопах, к сожалению, такого опыта не проведешь…

Сентябрь

«…С электроэнергией стало плохо. Сталгрэс рвут на части.

…Разговаривал по телефону с секретарем Смоленского обкома партии. Под Смоленском тяжелые бои. Как подумаешь, что отсюда немцам рукой подать до Москвы — словно током

электрическим прожгет насквозь.

…Почти две тысячи коммунистов патрулируют в городе по ночам.

…Скверная осень — сырая, слякотная! В дождь проводил жену на вокзал. Вместе со своими учениками она едет под Калач на строительство оборонительных рубежей. Школьники удивлены: неужели, мол, и сюда немцы придут?»

Привычным ударом коленки, но с тем, уже нервным, нетерпением, которое свойственно человеку опаздывающему, Жарков распахнул дверцу машины и прямо с ходу соскочил на оббитые ступеньки обкомовского парадного подъезда.

Он мучился своей задержкой на Тракторном. Однако мучился он не столько тем, что по его вине пленум горкома начнется с опозданием на пятнадцать — двадцать минут, сколько сознанием быть превратно понятым некоторыми членами горкома: ведь они, пожалуй, могли бы усмотреть в его вынужденной задержке нарочитое предпочтение всяческим заседаниям работу непосредственно на местах, в гуще народной.

У парадных дверей, по обыкновению, стоял рослый милиционер в белой гимнастерке, оттопыренной сбоку кобурой. При виде секретаря обкома он дернулся вверх, лихо откозырнул и одновременно повел глазами в сторону. Это послужило неким указующим знаком для топтавшейся рядом старушки в темном платке, откуда, как из проруби, высвечивало рябью морщин маленькое ссохшееся личико. И старушка, существо, видимо, до крайности робкое, тотчас же, с той вызывающей отвагой, которая порождается отчаянием, преградила путь Жаркову.

— Товарищ главный начальник! — заговорила она просительно, и слезы брызнули из ее глаз. — Сыночек-то мой пропадает ни за что ни про что. Так ты окажи внимание горюшку моему, поспособствуй. А то я все ноженьки истоптала, по начальникам ходивши. Уж вся-то я слезой изошла, обезрадостела. А ты — главный, тебя послушают.

Жарков поморщился: некстати, очень некстати была эта новая задержка! И стараясь избежать ее и вместе выказать свое участье к слезливой посетительнице, он, по усвоенной привычке сверх меры загруженного человека, бросил на ходу:

— Вы, мамаша, подождите здесь, коли не к спеху.

Рывками, с подтяжкой всего тела выброшенной, цеплявшейся за перила рукой Жарков поднялся на второй этаж. В зале заседаний стоял тот усиленный жужжащий гул голосов, когда всем хочется сполна выговориться перед наступлением обязательного долгого молчания. Все задвигали стульями и расселись поудобнее. Сам же Жарков притулился неподалеку от входной приоткрытой двери — на случай вынужденного ухода.

Секретарь горкома, взглянув на него, точно бы подзывая взглядом подсесть все-таки ближе, предложил заслушать доклад парторга ЦК партии на заводе «Красный Октябрь», товарища Михеева. Речь должна была пойти о состоянии партийно-политической работы в условиях военного времени среди рабочих и служащих завода. Но, по понятиям Жаркова, этот вопрос имел первостепенное значение вообще для всех предприятий города. Ведь уже минуло четыре месяца с начала войны. Сколько за это время, как подумаешь, ушло на фронт вдохновенных пропагандистов и агитаторов! Какой драгоценный опыт массово-политической работы они унесли с собой! А теперь на их место пришли молодые кадры, которые опыта еще не нажили и сами нуждаются в

учебе и помощи. Поэтому Жарков загодя решил: надобно не только «принять к сведению» доклад Михеева, но сделать его отправной точкой для серьезнейшего и разностороннего разговора вообще об агитационной работе в городе и кое-кого крепенько поругать…

Прения после доклада были бурные, тем более что Жарков время от времени подбрасывал зажигательные реплики. В общем, разговор «состоялся». Теперь, пожалуй, можно было подняться к себе в кабинет, где ждали неотложные дела уже сугубо областного масштаба, и Жарков, со сдержанной улыбкой довольства и в то же время с нахмуренным лбом, явно выражавшим его новую озабоченность, вышел из душного зала заседаний.

В кабинете уже горела настольная лампа, окна были тщательно зашторены, на столе вздымалась пухлая папка — все, словом, свидетельствовало о заботливой предусмотрительности помощника. Но какая-то внутренняя неловкость мешала раскрыть папку, точно до знакомства со скопившимися в ней делами требовалось разрешить еще одно — лежащее как бы поверх других. И тут Жаркову вспомнилась старушка: «Бедная, заждалась, наверно!» Он вызвал Мякишева и, глядя в четкий пробор его склоненной головы, попросил спуститься в вестибюль и пригласить в кабинет посетительницу…

Мякишев вернулся один. Но вот что он узнал от дежурного милиционера, перед которым в горьком порыве исповедовалась старушка. Вагонное депо Сталинград-II получило задание изготовить бронеплощадку. Сын старушки, начальник депо, возглавил все работы. Железнодорожники трудились днем и ночью. Как вдруг кончился бензин, и дело застопорилось. Все попытки начальника депо раздобыть горючее оказались тщетными. Тогда он отцепил от проходящего воинского эшелона цистерну. Его тут же судил военный трибунал и приговорил к расстрелу.

— Когда это произошло? — Жарков сжал кулаки и приударил ими по столу.

— Кажется, с неделю назад…

— Соедините меня с прокурором Гнездочкиным, — приказал Жарков. — Да побыстрее, черт побери!

Он не помнил, как телефонная трубка очутилась в его руке; он только слышал бубнящий, тупо бьющий по перепонкам голос прокурора:

— Да, Годенко расстрелян… Час назад… Высшие инстанции утвердили приговор… Нет, ничего нельзя было поделать. Конечно, решение трибунала излишне сурово, но что же делать, Алексей Савельевич?.. Партизанщину и разбой надо пресекать беспощадно, тогда и другим наука будет.

Трубка выскользнула и упала бы на пол, не подхвати ее Мякишев. Но Жарков уже ничего не слышал, не замечал: обвальная тяжесть вдруг рухнула ему на широченные плечи и надломила, подмяла под себя. Эта тяжесть, кажется, вобрала и неизбывное горе матери-старушки, и собственную неискупимую вину перед ней.

«Ишь, на ходу решил дело! — доконал себя Жарков. — Не на ходу ли вообще ты, Алексей Савельевич, стал в судьбы людские вникать?..»

18 октября

«О, эта проклятая бессонница! И этот вечный навязчивый вопрос: как же могло совершиться такое?.. Ведь не прошло и четырех месяцев, а фашисты уже ломятся в Москву, они ворвались в Донбасс, им теперь рукой подать до Ростова… Захвачена вся мощная металлургическая промышленность Украины. Наш „Красный Октябрь“, по сути дела, стал единственным металлургическим заводом на юго-востоке страны. Единственным! Однако ж где гарантия его стабильной работы в будущем?.. Если верить перехваченной директиве Главного командования немецких сухопутных войск, то оно в случае благоприятной погоды считает целесообразным нанести удар и по Сталинграду в самое ближайшее время.