Рабочие люди
Шрифт:
— О чем ты это? — постарался прикинуться непонимающим Алексей, хотя он уже угадал ход мыслей Анки и невольно соединил их со своими наболевшими, навязчивыми.
— Я часто за последнее время вспоминала наши отношения в прошлом… Да, наши с тобой отношения, Алеша! — повторила Анка. — Ведь все могло сложиться иначе, по-другому, когда, быть может, не было бы уже никаких сожалений.
— Не узнав горя, не узнаешь и радости.
— Постой, не перебивай!.. Вспомни то время. Мы строили небывалый в стране завод, но мы строили… должны, по крайней мере, были строить и новые отношения между мужчиной и женщиной. Об этом я тогда много думала. И я спрашивала
— И вот товарищ Великанова решила взбунтоваться?
— Не знаю… Наверно, что и так… Страх покориться мужской воле — смейся не смейся! — был во мне, видимо, сильнее чувства к тебе, Алеша.
— Спасибо за откровенность. Но об этом я уже тогда догадывался.
— В женском покорстве, — не слушая, продолжала Анка с той обнаженностью, на которую подчас вызывает редкая, но давно ожидаемая встреча. — Да, в женском покорстве мне, наивной девчонке, виделась извечная рабская покорность «слабого пола» «сильному». Мне казалось, что, полюбив, я должна принести в жертву мужчине свое достоинство и независимость в суждениях, во взглядах на жизнь и должна перенять уже чужие суждения и взгляды и сделать их своими, чтобы жить, как говорится, в супружеском мире, без всяких споров и раздоров. Если же я останусь прежней гордой, независимой Анкой, то, по моему убеждению, эта непокорность разрушит семейное благополучие. Поэтому, рассудила я в тот, помнишь, решающий момент своей жизни, мне лучше перебороть свое чувство к парню, который к тому же сам неуступчив ни в большом, ни в малом.
— И поэтому ты, — вставил Алексей с грустной улыбкой, — предпочла этому своенравному парню другого, мягкого и уступчивого, чтобы утвердить превосходство «слабого пола» над «сильным»?
Анка вздохнула:
— Теперь, конечно, над всем этим можно лишь иронизировать. Глупые мы были! Оба тянулись друг к другу, и чем сильнее, тем больше мучили себя бесконечными ссорами.
— Давай и сейчас поссоримся! — усмехнулся Алексей, чувствуя удушье даже здесь, на балконе, под ветром, и вдруг с силой рванул воротник рубашки.
— Нет, — тихо и кротко, словно покоряясь судьбе, произнесла Анка. — Нет, теперь нам, видать, мучиться в одиночку и ссориться самим с собой.
Внезапно, как бы в страхе мучиться именно одной, Анка схватила своими тонкими бледными руками руку Алексея, которую тот еще держал у воротника рубашки, и дернула ее на себя, прижалась к ней щекой; а Алексей погладил Анкины золотистые волосы… погладил, да тотчас же и отдернул руку, словно обжегшись.
— Будем мужественны, Анка, — проговорил он, сдерживая себя. — Прошлое не воротишь. За ошибки надо расплачиваться.
Анка отшатнулась и выпустила его руку.
— Да, это верно… надо расплачиваться, — прошептала она, понурившись.
От закатного, все еще багрового пламени веяло на душу человеческую тревогой. И Анка, и Алексей, оба закаменевшие внутренне, неподвижным взглядом смотрели на это недоброе пламя, сулящее и завтра нестерпимо жаркий день.
— Знаешь, мне что-то страшно, Алеша, — призналась вдруг Анка и прикрыла глаза. — Ты знаешь, о чем я подумала сейчас?.. О войне.
— Да-а, война… — задумчиво проговорил Алексей, напрягаясь и, наоборот, в упор глядя на закат. — Сколько каждый день ни за что ни про что погибает в Европе людей, которые тоже любили, радовались,
Анка вздохнула, спросила едва слышно:
— Будет ли война, Алеша? — и сама вздрогнула от своего страшного вопроса.
— Благодари судьбу, если еще год тишины и мира подарит она, — произнес Алексей Жарков, высказывая сейчас личную потаенную тревогу, которую он обычно скрывал бодрым тоном от людей, спрашивающих о войне, — ту самую тревогу, которую, как ему казалось, считали необходимым скрывать и там, в Кремле, но которую сейчас он уже не мог утаивать от близкого человека, охваченного общим с ним тревожным предчувствием надвигающейся беды.
Часть вторая
ВОЙНА
Глава пятая
Письма из Германии
Лишь спустя два месяца после отъезда Сергея Моторина в Германию, Оленька получила от него письмо — и какое подробное, обширное!
Конечно же Оленька была очень обрадована, а ко всему еще и удивлена безмерно. Ведь Моторин, которого она знала немногословным и сдержанным, даже подчас сухим, педантичным человеком, вдруг оказался поэтичной, художественной натурой, хотя все-таки и не утратил четкую последовательность и пристрастие к дотошным подробностям при изложении своих впечатлений.
«Здравствуй моя дорогая, моя далекая девушка!
Из Москвы я уезжал с Норцовым, сотрудником нашего посольства в Германии, очень приятным, симпатичным человеком и, кстати, хорошим знакомым твоего брата Алексея.
Над белорусскими пущами гремели короткие грозы. В открытое окно нашего международного вагона врывалась пахучая свежесть распустившейся листвы и смешивалась со сладковатым дымом гаванской сигары Норцова.
Я не отрывал глаз от окна. Из лесного сумрака то и дело выбегали к самой насыпи белые, в прозрачных зеленых платьицах, березки, а я вспоминал тебя, печальную, в слезах, твои волосы, взбитые пыльным вокзальным ветром, и то, как ты потом побежала по бетонной платформе рядом с вагоном.
Норцов вскоре задремал. Я вышел в коридор. И справа и слева от меня звучала напористая немецкая речь, которую я неплохо понимал (спасибо сарептским Вельцам!). На родину возвращались коммерсанты, спортсмены, дипломатические сотрудники посольства в Москве. Почти все они были в коричневых бриджах, в желтых крагах, в длинных приталенных пиджаках с узкими лацканами, похожих вместе и на старомодные сюртуки, и на самые новейшие фраки.
Один из пассажиров, маленький, лысоватый, с длинным узким черепом, нависающим над шеей (он почему-то напомнил Геббельса), стал пристально всматриваться в меня, а затем завел со мной весьма любопытный разговор. Он сказал, будто я — совершенный тип арийца, наилучшее выражение нордической расы, с точки зрения знаменитого ученого Гюнтера, и признался, что он, Ганс Зюдер, расовед, является преданным его учеником.
Слова нового моего знакомого не удивили меня. Еще мои сарептские воспитатели Вельцы не раз говорили, что я напоминаю им рано умершего сына Иоганна. Удивило меня дальнейшее признание расоведа. Он с грустью поведал о том, будто установил среди низших сословий немцев большую ширину скульной кости и угла нижней челюсти. По его мнению, это указывает на преобладание среди скуластых короткоголовых немцев восточной и восточно-балтийской крови. „А коли так, — заключил Зюдер, — то они неполноценные, грош им цена!“