Рабочие люди
Шрифт:
Это дорого обошлось Жаркову: он был уволен с завода. Липа встретила мужа скорбным взглядом, словом не укорила, только кивнула на спящего в колыбели полугодовалого Алешку: дескать, как теперь жить будем?..
В поисках работы Савелий подался в ближний Нобелевский нефтяной городок, но полиция уже сообщила туда о нем, как о первом смутьяне и бунтовщике. Прогнанный из городка, он в конце концов прибился к артели грузчиков на Царицынской пристани и там на «баланке», заплечной подушке, таскал многопудовые мешки и ящики из пароходных трюмов на берег.
Теперь он частенько являлся домой пьяным. Его подавляла
— А вы молчите, покоряетесь! — взрывался Савелий.
— Да ведь вышвырнут за ворота, как и тебя, — вздыхал Грудкин. — Не то, как Гостюшкина, упрячут в тюрьму.
— Волков бояться — в лес не ходить! Погоди, придумаем что-нибудь…
Грудкин косился на печальную Липу, на беззаботного малыша, которого она нянчила, и вздыхал еще протяжнее:
— Тебе бы, Савелка, того… стеречься, что ли. А то схватят — жена и ребятенок с голода помрут.
Может быть, эти речи в конце концов и укротили бы Жаркова. Но однажды, возвращаясь из города в поселок, он увидел на Скорбященской площади трехсаженное чучело дракона с крыльями, под ним надпись: «Аз есмь революция, жена диавала». Тут же хороводили лавочники, приказчики, купеческие сынки — махровые черносотенцы. Они держали хоругви и пели псалмы… Вдруг все притихли. Из монастырских ворот, держа в одной руке небольшую икону, в другой — бутыль с керосином, весь дергаясь, вышел фанатичный иеромонах Илиодор, друг Распутина. Он «окропил» чучело керосином и под удары колоколов поджег «гидру революции».
«Ну, погодите ж вы! — решил тогда непреклонно Савелий. — Мы вам, зверям бешеным, докажем, что революция жива. Вы скоро услышите ее голос!»
Не заходя домой, он направился в Банный овраг, где на самом днище, в вечной сырости, жил в глиняной мазанке Грудкин.
— Собирай хлопцев! — крикнул Савелий с порога. — Я кое-что придумал.
Грудкин привел двух парней. И тут Савелий поделился своими планами: надо захватить котельную, как бывало прежде, при забастовках, надо расколыхать застой рабской трусливой жизни!
Парни оживились: один тотчас же ушел на разведку, нырнув в заборную расщелину. Вернувшись, он сообщил, что в котельной дежурят мастера-французы.
— Сколько их? — спросил Савелий.
— Трое.
— Ну, а нас четверо! Нагрянем как снег на голову, и тогда — гуди на всю вселенную!
Внезапность нападения принесла успех. Правда, один француз улизнул через распахнутое окно, зато двое были связаны по ногам и рукам обрывками трансмиссионных ремней и брошены на угольную кучу. Савелий схватил маслянистый рычаг — и басистый рев вырвался из трубы, всколыхнул поселок бодрым призывом: гасите мартены и горны, останавливайте блюминг, расходитесь по домам!..
Дело было сделано: революция подала свой устрашающий голос! Савелий и его товарищи
Из «Донесения» полковнику Коровин-Круковскому от бывшего начальника отделения по охране общественной безопасности и порядка города Царицына.
3 августа 1917 года.
«Мещанин Жарков Савелий Никитин с 1908 года является отъявленным социал-демократом, членом заводского комитета РСДРП. При очередном аресте (1910) он признается, что вербовал рабочих Царицынского завода Урало-Волжского металлургического общества в ряды своей партии, но поименно никого не назвал. На него также возлагалась охрана партийной кассы, гектографа и библиотеки противоправительственной литературы. В 1910–1913 гг. он вел агитационную работу среди грузчиков пароходных обществ „Самолет“ и „Меркурий“ и организовывал забастовки на причалах.
В первый же день военной мобилизации Жарков Савелий Никитин подсылает свою жену к помещению призывной комиссии, и она возбуждает столпившихся там солдаток. С возгласами „Обеспечьте наши семьи! Выдайте пособия!“ солдатки врываются в помещение. Полиция применяет оружие; имеются раненые. Однако противозаконные действия женщин, направляемые социал-демократами, вызывают новые выступления. Солдатки выкрикивают лозунги: „Долой империалистическую войну! Верните нам мужей!“ Самые буйные из них прорываются к воинскому начальнику Алчевскому. На улице возникает митинг. Мобилизация приостанавливается.
По заданию своей партии Жарков Савелий Никитин проникает в 141-й запасной пехотный полк. Переодетый в солдатскую шинель, он ведет там агитацию против войны. В полку начинается дезертирство. Несколько солдат арестовано. Командующий военным округом генерал Сандецкий приказывает их публично наказать розгами. Полк, по наущению большевистского агитатора, отказывается выполнять приказ. Более того, солдаты самовольно освобождают арестованных и разрушают гауптвахту.
Во время Февральской революции большевики, как известно, особенно активизируются. Смутьян Жарков направляет темные массы горожан на разгром полицейских участков.
Я считаю, Ваше превосходительство, что арестованный бунтарь Жарков и его сообщники должны понести самое строгое наказание. Рекомендую Вам покончить с бандой главарей в самые ближайшие дни, так как возможно выступление солдат 141-го пехотного полка в защиту арестованных большевиков».
Именно революционно настроенные солдаты освобождают руководителей рабочих. А вскоре — 26 октября 1917 года — Царицын облетает весть: «В Петрограде вооруженное восстание. Временное правительство низложено».
Летом 1918 года Савелия Жаркова, командира заводских красногвардейцев, неожиданно вызвали в «столичные номера» — в огромное, на целый квартал, здание, где среди военных учреждений обосновался царицынский Совнархоз. В тесной прокуренной комнатенке Савелия встретил сам председатель, грузный Бабак, давний знакомый, бывший рабочий французского завода. Он по-свойски угостил чаем, потом, кивнув шишковатой лысеющей головой на дребезжащее от канонады окно, спросил с легкой усмешечкой, тоже свойской и потому необидной: