Пылающий Север
Шрифт:
— Наши чародеи не могут понять, как ей противодействовать?
— Да. А что с этим сделаешь? Можно лишь надеяться на внезапное открытие, озарение, резкий и необъяснимый переворот. И пленники тут не помогут. Даже если бы и согласились помогать добровольно. Во что ни один из нас, конечно, не верит.
— Иногда недобровольная передача знаний тоже эффективна.
— Но не в вопросах магии и науки. Тут мы должны сами догадаться, что и как делать. И я от бессилия готов на стены лезть. Может, я сам и способен обойти чужие чары, чудом пробиться сквозь вражеские ряды, совершить одно-другое
— Рано падать духом.
— Это никогда не рано и не поздно. Это просто данность. Но если я упаду, то потом поднимусь и пойду дальше. Можешь быть уверен.
— Главное, чтоб солдаты не увидели, как ты падаешь.
— Ты ведь никому не расскажешь.
— Само собой. Серге, видишь ли… Империя знала множество трагедий и серьёзных затруднений, из которых, казалось, было не выпутаться. Но всё благополучно разрешалось. Империя по-прежнему величественна и несокрушима. Даже если мы потеряем Серт, думаешь, государь с этим смирится? Нет. Так или иначе, но его величество будет действовать и не отступится, пока не вышвырнет врага прочь. И её светлость Солор по-прежнему в силах. Ей не впервой выигрывать войны. Уверен, что и её высочество Джайда более чем достойна своей матери. Их таланты и совместные усилия в конце концов принесут плоды.
— Будем надеяться.
— Непоправима только смерть, Серге. Потому я и говорю — будь благоразумен.
— И даже смерть поправима, дружище. Мне унаследует Яромир, и, конечно же, старший брат окажет ему всю поддержку, какую сможет. Алексей куда талантливее меня в деле управления и защиты владений от посягательств.
— Господин Алекеш теперь Акшанта.
— От этого он не перестал быть моим сыном и членом семьи. Он сделает для Серта всё, что сможет.
— Что ж… Господин Алекеш действительно не без способностей. Жаль, что ты был вынужден принять такое решение и вычеркнуть его из списков наследования Серта.
— Ты отлично знаешь, почему я так сделал.
— Конечно. Жаль, что его светлость избрал такую женщину для брачного союза.
— Ерунда. Кареоя Акшанта — замечательная девушка, никто не скажет о ней ни одного дурного слова.
— Я имел в виду совсем другое. Конечно, младшая дочь её светлости Солор — достойнейшая партия для любого мужчины Империи. Но старшего сына и наследника его светлости Серта брак с ней поставил в сложное положение.
— Никакого сложного положения. Был бы он единственным сыном… Но он лишь старший из двенадцати. Пусть будет счастлив со своей избранницей, но не забывает и о родственниках. Хорошо, что имперский закон о наследовании не связывает мне руки.
— В каком смысле?
— У меня на родине титул и земли надлежит передавать строго старшему сыну. Чтоб, к примеру, младший мог получить то и другое, он должен стать старшим, и иного пути у него нет.
— Как это? А если старший не годится на роль главы семейства? Если он, к примеру, пьяница или игрок, если он глуп или сошёл с ума?
— Сумасшествие — пожалуй, единственный аргумент для лишения старшего отпрыска права наследования. Но и только.
— Это неразумно, мне кажется. Такую огромную власть
— О, один из наших императоров, если я верно помню уроки истории, захотел изменить закон о престолонаследии. Результатом стала полнейшая неразбериха и смуты, продлившиеся до тех пор, пока Империя не вернулась к прежнему закону. — Я посмотрел на изумлённого Аканша. — Чему ты удивляешься? Два разных народа, совершенно иные традиции, привычки. Иная ментальность.
— Что ж, должно быть, так оно и есть, как ты говоришь. Но мне трудно это понять. Я уже не так молод, как когда-то, и сыновей у меня хватает. Но пока я не возьмусь решать, который из них достойнее. За ними ещё наблюдать и наблюдать. А ведь на мне лежит ответственность за судьбу всего лишь небольшой части Серта.
— Ну откровенно говоря, я пока не собираюсь помирать. Посмотрим, как Яромир справится с обороной замка. А там видно будет.
— Так и принято делать в Империи, Серге.
Разумеется, новости приносило мне не только общение с сыном и замковыми сенешалями. Информацию доставляли и посыльные командиров лесных отрядов. Я цеплялся за каждую мелкую подробность, которую мне могли сообщить, должно быть, подсознательно искал в них намёк на отгадку. Откуда мне знать, что именно сможет натолкнуть на стоящую идею, и знать бы ещё, из какой области может быть эта идея? Пока я могу лишь думать и терпеть. Терпеть и ждать.
Поэтому посыльные и командиры отрядов, выяснив, что мне требуется, старались и доставляли мне любые новости, даже те, которые, наверное, в прежние времена и при прежней установке не стали бы трудиться отвозить. Одна из новостей меня сперва привела в недоумение, а потом и развеселила.
— В каком смысле — вызывает на бой?
— Чужой офицер — видно, что офицер или какой-то иной значимый человек, хотя в их форме наши наблюдатели не разбираются — сегодня вышел почти на самую опушку и потребовал схватки с нашим главным.
— В каком смысле с главным?
— Не могу знать, милорд. Да и наблюдатели, наверное, затруднились бы ответить. Они ведь понимают язык противника лишь очень приблизительно.
— Да-да. — Я припомнил, какого рода защитные артефакты раздавались дозорным партизанских отрядов. Дополнительными функциями они снабжались в первую очередь затем, чтоб разведчик мог разобрать слова, произносимые очень тихо или на большом расстоянии. Как переводчик эти предметы могли действовать лишь очень ограниченно. Ничего удивительного, если ребята через пень колоду понимали, что там кричит противник.
Мне бы самому послушать…
— Значит, — продолжил я разговор, — кто-то из их числа вызывал на бой кого-нибудь из наших. Понимаю. У меня на родине когда-то существовала подобная традиция.
— В Империи тоже. Но очень давно.
— Мне бы надо взглянуть на этого чудака. И самому послушать, что он кричит. Он выходил к самой опушке?
— Почти к самой опушке, милорд.
— И наблюдатели его не подстрелили?
— Наблюдателям сделать это в следующий раз?