Пятьдесят три карты

Ренуар Марк

фетишизмом, но меня не пугает это слово. Пусть называется

как угодно, но мне так нравится. А у вас есть любимые вещи?

– Нет, впрочем, есть, - и я вспомнил карты и туз червей.

– Что это за вещь?
– спросила она, глядя в зеркало.

Мне не хотелось говорить ей про карты, и, чтобы замять

разговор, я переменил тему.

– Какие у вас чудесные волосы. Они придают вашему лицу

невыразимое очарование.

Она кокетливо тряхнула

головой и, мило улыбнувшись,

ответила:

– Я только боюсь, что скоро останусь лысой. Уж слишком

много желающих на земле иметь их на память. Хотите, я вам

отрежу локон?

– Вы очень добры ко мне. Чем я заслужил ваше внимание?

– Ничем. Вы интересный мужчина. Вы мне нравитесь. Она

поднялась с пуфа и подошла к трюмо. Отыскав ножницы, она

быстро отрезала длинный локон у виска.

– Нате!
– она бросила мне волосы, и они, как тоненькие

серебряные змейки, рассыпались передо мной. Я бережно

подобрал их и положил в портсигар. А она причесалась,

протерла лицо и руки духами и села на свое место.

– Почему вы такой робкий и молчаливый?

– Я не молчаливый. Я просто поражен вами и всем этим

и никак не могу придти в себя.

– Хотите, я покажу вам журналы, в которых помещены мои

портреты?
– Она подошла к шкафчику с книгами и вытащила

оттуда целую кипу, - вот я во Франции на конкурсе красоты

Мисс Вселенная 1945 года. А вот я в Дании... А вот это в

Бельгии. Смотрите, какой шикарный кабриолет. Я специально

привезла его из Америки, чтобы ошарашить королеву.

– Получилось?

– Еще бы. Королевой была я, а она только присутствовала

при мне. Салина выбрала из кучи один красочный журнал и

показала его мне. На обложке фотография женщины в таком

тонком платье, что можно было бы считать ее просто голой.

На ее руках были черные перчатки, инкрустированные

блестками, в черных волосах пламенем горела рубиновая роза.

Сквозь узкие прорези черной бархатной маски просвечивали

искорками зрачки глаз.

– Узнаете, кто это?

– Наверное, вы.

– Это я так была одета в прошлое рождество на празднике в

Майами, там было много почтенных дам, они шарахались от

меня, как от чумы, - со смехом сказала она, любуясь своей

фотографией, - Но все остальные были потрясены

экстравагантностью моего костюма, парни бегали за мной

толпами. На них смешно было смотреть. Один до того

разгорячился, что в самозабвении слизывал пот с моего плеча

во время танца. Я очень люблю, когда на меня смотрят

мужчины.

Мне приятно наблюдать, как возбужденные моим голым

телом, они всем телом начинают трепетать от плотского

возбуждения. Они шарят по мне глазами и чудится, будто на

глазах у всей публики меня гладят по самым сокровенным

местам, будто взгляды этих мужчин проникают в меня, как

плоть в плоть. О, я упиваюсь этим и мне хочется в такие

минуты еще больше раскрыться их взорам и отдаться

одновременно всем.

Салина закрыла глаза и запрокинула голову, исступленно

шепча:

– Как жаль, что люди ограничили себя пресловутой моралью,

сковали себя навеки золотыми цепями нравственности и самое

чудесное во всей вселенной назвали пороком. Ах, люди, люди,

– вырвалось у нее. Она встала с дивана и подошла к окну.

Воцарилась неловкая тишина. Я не знал, что ответить ей на

этот довод и водопад страсти и, чувствуя себя виноватым,

уткнулся в журналы.
– Зачем мы с вами ушли от всех?

вдруг спросила она, - Там было скучно, а здесь еще

скучнее. Боже! Как надоела эта скука! Как опротивел мир

со всеми его мелкими, до смешного ничтожными людьми, с его

никому не нужной целомудренностью и лживой нравственностью,

а в душе у нее зловонный букет такого порока и разврата, что

кажется, она сплошная багровая дыра, в которую чуть ли не

каждый раз вниз головой бросаются мужчины. А эти

безобразные псы, жаждущие вина и оргии, в минуты потрясения

вдруг начинают громко вещать о морали, о нравственности,

пренебрежительно говорить - шлюха, с которой вчера извивался

в постели, вкушая сладости, которых ему никто, кроме женщин,

не даст... Вы смотрите, в каких условиях мы живем, почему

юбки должны быть до колен, а не ниже и не выше, почему я

могу оголить почти всю грудь, но только не соски? Почему я

на пляже могу ходить голая, а по городу обязательно

одеваться с головы до ног? Чушь какая-то. Вот мне хочется

сейчас раздеться, я хочу отдохнуть от тугого платья, но вы

здесь и мне неудобно уже это делать, если вы не отвернетесь.

Ну, что же вы молчите? Ответьте мне.

– Я с вами во многом согласен, но кроме сочувствия ничего

сказать не могу. У меня это с кровью матери, еще из утробы.

Мы, немцы, высоко ценим целомудрие и нравственность, для нас

это не просто слова, а культура жизни.

– Ах, вы мелете чепуху!
– перебила она меня, раздраженно