Путница
Шрифт:
Ночлег устроили на лесной поляне. Хотели на опушке, но оттуда, пока не стемнело, еще был виден замок – будто памятник на жальнике. Пришлось зайти поглубже. Оно и к лучшему оказалось: деревья сдерживали ветер, а на поваленном стволе у дороги Рыска обнаружила и наломала целый букет грибов-шатунов. Длинные ножки уже зачерствели, как прутики, и стали несъедобными, зато за них очень удобно держаться, обжаривая шляпки на костре: когда растрескаются и свернутся лепестками, готовы. Но это так, баловство.
– Пока девочки переплетают косички, схожу-ка я за водой. – Жар за ручку притянул к себе котелок и встал.
Альк и Рыска дивно смотрелись рядом: с одинаково склоненными к плечам головами, сосредоточенно разбирающие на пряди длинные волосы, белые и черные. Саврянин на миг оторвал от косы руку и показал вору неприличный знак.
– Слыхал, как у нас в Ринтаре девки приговаривают, чтоб волос гуще был? – не унимался Жар, передохнув, перекусив грибочком и расшалившись. – «Расти, коса, – будет за что мужу тягать!»
– Никогда я такого не приговаривала! – обиделась вместо Алька Рыска. Отчим в свое время столько натягал девочку за косы, что муж за такое обращение живо огреб бы сковородкой по темечку! Рыска вообще не любила, когда к ее волосам прикасался кто-то другой, разве что… но тогда, видно, она была так напугана грядущими выступлением и балом, что на недовольство сил не оставалось.
– У нас другое присловье есть. – Саврянин выпустил готовую косу и наклонил голову к другому плечу. – «Косы обрезал – и ум с ними».
– Да у меня их и не было никогда! – подбоченился вор.
– Так и ума-то тоже. – Альк вздрогнул и чуть отодвинулся от костра. Над полянкой шныряла большая летучая мышь – сначала высоко, потом, осмелев, над самым огнем, хватая привлеченных им мошек.
– О, закуска сама прилетела! – Жар, дурачась, подпрыгнул и попытался сбить ее котелком. Разумеется, безуспешно.
– Ты что, рехнулся?! – неожиданно свирепо для такого мелкого проступка рыкнул на него Альк, привскакивая. – Это же плевун!
– Твой родич?
– Он ядовитый, дурак! И харкает подальше тебя. Если слюна в ранку попадет, рука на несколько лучин отнимется. В глаза – ослепнешь.
– Да нет у меня вроде ранок. – Вор заморгал и на всякий случай одернул рукава.
– Если попробуешь схватить плевуна – будут. – Саврянин, успокоившись, сел на место.
– Их и у Рыбки много было, – вспомнила Рыска, протягивая ноги к костру – вечерок выдался зябковатый. Или они в Саврии все такие? – Я сначала даже подумала – птицы, целая стая над деревьями шла.
– Наверное, на ночную охоту летели. Напротив Хольгиного Пупа какие-то пещеры есть. – Альк снова занялся косой.
Плевун, не обидевшись на нерадушный прием, тоже вернулся, но смущенный Жар теперь старался держаться от него подальше.
– И что тут у вас еще такого-эдакого водится?
– Ничего особенного. Обычные волки, медведи и кабаны. Иди, не бойся.
Вор уже пожалел, что вызвался,
Батраки так сдружились с лесорубами, что уже четвертую ночь коротали у одного костра, делясь припасами, байками и свежими новостями, привозимыми из Йожыга взамен бревен.
Колай, трепло дурное, рассказал лесорубам о жеребьевке, и они теперь подтрунивали над «Викием»:
– Так ты у нас, оказывается, знатный хуторчанин? Коров не по головам, а по стадам считаешь?
– Отвяжитесь, – досадливо огрызался Цыка, помешивая сытную, но надоевшую похлебку. – Достали уже.
– А жена, наверное, дома курочку в печке тушит… с блинцами… – продолжал дразниться самый молодой из лесорубов.
– Да отцепитесь вы! – Цыку и без того все сильнее грызла тоска по дому, по жене, по будущему ребенку. Сбегать бы хоть на денек, проведать… – Своих небось вообще по году не видите.
– Так у нас работа такая – девки сразу знали, за кого шли!
– Ну и моя привыкнет.
– И то верно – бабы, они такие, привыкучие! – притворно согласился лесоруб. – Вернешься домой, а она тебя уже с ребеночком встречает. А то и с двумя.
Не успел батрак заносчиво возразить, что двойне он вдвое рад будет, как зубоскал добавил:
– Один в пеленках, другой за подол цепляется.
Цыка упустил ложку:
– Да я тебе щас… – Батрак начал с угрозой подниматься. Лесоруб тоже не струсил, сжал кулаки.
– Но-но! – вмешался Леваш, вклиниваясь между забияками. – Лай лаем, а грызни нам тут не надо! Было бы из-за чего…
Парни нехотя расступились, разгородились костром и замолчали.
– Завтра последний день в Йожыг возим, – сообщил Мих, вернувшись от знаменного. – Две-три ходки, и все.
– А потом чего?
– А потом сказали просто на берегу складывать, напротив Хольгиного Пупа. И камни туда же.
– Зачем?
– Видать, еще одну сторожевую башню строить будем, – предположил Мих. – Рыбка-то возле острова все мельчает и мельчает, скоро савряне к нам пешком ходить начнут.
Цыка вздохнул. Башню! Эдак точно: вернется домой – а там уже не сын, а внуки… Чтоб ему хоть икалось, этому Сурку!
Хозяин вернулся на хутор поздно и сильно навеселе. Это Корова еще стерпела бы, но повод у гулянки был печальный: торговец, с которым Сурок уже год вел дела, оказался нечист на руку и успел обдурить хуторянина почти на полсотни златов, продавая скот дороже, чем говорил владельцу. Обман, разумеется, в конце концов открылся, но вернуть удалось только тридцать сребров – за ту корову, покупатель которой наябедничал Сурку. Все остальное по бумагам было шито-крыто, и один злат хуторчанин потратил на подкуп слуги торгаша, который выложил размер истинного ущерба, а половину – на лихую гулянку в кормильне.