Путь в рай
Шрифт:
Остаётся только один надёжный способ — идти в такаджи с налоговым.
Можно, конечно, пристроиться в хвосте — дорога-то свободна. Но тогда грабь тебя хоть кто хочет — охранники и не посмотрят в твою сторону. Имей Амад при себе лишь дырявый бурдюк, может, он бы и рискнул так сделать. Но нет, сейчас у него на руках великая драгоценность, большая обуза.
«Погубительница сердец», «потрясательница царств» — разве думал Амад, что это не просто слова впечатлительных поэтов, а истинная правда, что красота обладает такой силой? Красота зелёно-голубых
Таблички-баасы на дороге не валяются, добыть такую — сложная задача. И была бы она вовсе безнадёжной, если бы не знакомый стражник. Не зря Амад скармливал сладости толстому Ариму, поил чаем, не зря! Сумел стать ему другом!
Арим-ага птица невеликая, простой аскер, а вот брат его служит во дворце, да не каким-то там солдатом, а десятником стражи! Большой человек! И большие надежды на него возлагает скромный дадаш с южной окраины.
Арим-ага на изложенную просьбу ответил сперва категорическим отказом: нет, не пойдёт он к брату, не станет беспокоить такого уважаемого брата.
Серебряный динар немного исправил дело, и Арим-ага стал озабоченно хмуриться, дёргать себя за нос, от натуги даже пукнул. Амад понял его сомнения и сунул второй серебряный, с беспокойством думая, во что ему обойдётся всё предприятие.
Но что поделаешь, большой бизнес — большие накладные расходы!
Второй динар помог окончательно, и скоро Амад уже стоял у боковой двери казарм, дожидаясь Манафа — сабита.
Несмотря на прохладу утра, Амад вспотел от волнения: выйдет ли к ним большой начальник? Что скажет?
Появившийся офицер был весьма хорош. Взгляд строгий, ясный, без лени, движения уверенные, сам быстрый, крепкий: ни брюха до колен, ни сальной рожи — стальная синева тенит челюсть и волевой подбородок с ямочкой. Сразу видно — человек во дворце служит, поглядеть на такого приятно. Заботится Манаф-ага о внешности: одежда чистая, налобная повязка — белая. Верно, хочет услаждать взор повелителя Тара, хоть и говорят, что Сурхан-Саяды (именование) женщин любит.
Тем временем полученные деньги Арим отрабатывал: представил достойного юношу, изложил его просьбу. Манаф-ага смерил взглядом тощего мальчишку.
— Много товара? Что везёшь?
Амад затараторил — успеть сказать, пока слушают:
— Нет, совсем немного! Совсем ничего не везу!
Смоляная бровь дрогнула: мол, а чего ж тогда едешь?
— Еду я… Везу… — Амад слегка запнулся, но тут же его осенило: — Еду я по семейному делу. Сестру, — едва не сорвалось с языка заветное «продавать», — лечить! К тамошним лекарям везу.
— Красивая?
— Уй, нет, господин, совсем некрасивая! Тощая, больная!
— Тощая? Может солитёр у неё? — заинтересовался Манаф-ага.
— От солитёра уже лечили, не помогло. Видно, не солитёр это. Наверное, печёнка больная, — кстати вспомнил Амад печень Жёлтого
— От печени отвар верблюжьей колючки помогает. Я своих солдат всегда так лечу.
— Да-да, господин, — закивал Амад, соглашаясь. Большой человек проявил интерес к маленькому — хороший знак!
— Тарские лекари — неучи, мало что могут. Лечи сестру. Потом покажешь, — произнёс десятник, знающий от брата, что у юного бандюгана-сироты отродясь никакой сестры не было. — Иди за мной.
Как велик мир и как он сам мал и ничтожен в этом мире, Амад понял через три прохода со стражей, два внутренних дворика (один с пальмами, другой — с фонтанчиком!) две лестницы, четыре поворота направо, налево — только один.
Ой, как жалел Амад, что не оставил половину денег — ну хоть тому же Казиму! Ткнёт его сейчас красавец сабит острым мечом и не побрезгует ковыряться в скользких кишках в поисках Амадова золота. И за меньшее режут друг друга, а тут целый золотой! Да серебро! Или побрезгует? Кликнет стражников, а уж те выпотрошат дочиста… Ай, как глупо сделал — сам принёс свои деньги злым людям! Живым бы уйти. Кто он здесь, во дворце? Никто, совсем никто, меньше мухи…
Но ничего страшного грозный сабит не вытворил а, войдя в длинную арочную галерею, остановился у проёма, завешенного плотной тканью, и там неожиданно подмигнул:
— За разговор не плачено, друг моего брата!
Амад понял, сунул пять серебряных в сухую мозолистую ладонь. Ясно было, что меньше пяти такой человек не возьмёт.
Манаф-ага кашлянул погромче, тронул занавеску: «Здесь ли ты, уважаемый?» — и на тихое «Войди, покорный!» вошёл и втащил за собой Амада.
Посреди подушек, за низким столиком сидел человек. Совсем невидный и некрасивый, но при взгляде на него Амад сразу вспомнил про зиндан, пытки и калёное железо.
— Толтам-заде, плод мудрости мира, не уделишь ли минуту своего драгоценного внимания моему родичу?
— Ну какой там плод, — лживо улыбнулся носатый человечек. — Так, лист на древе познания. Я выслушаю твоего родственника, не сомневайся, добрый Манаф.
Оставшись наедине, Толтам-бей благосклонно выслушал сбивчивую речь Амада и ответил очень просто:
— Баасы стоит дорого. Но для родственника Манафа-аги и ради богоугодного дела я выпишу тебе пропуск за один золотой. Всего!
— Вай! — невольно вскрикнул Амад.
Один! Золотой!
Поняв по его упавшему лицу, что платы не видать, человечек нахмурился и спросил:
— Сколько есть?
— Семь серебряков. И ещё медь.
При слове «медь» Толтам-заде, третий помощник писца, брезгливо скривился.
— Давай.
Трясущимися руками Амад вытащил горсть медяков, но был остановлен властным окриком:
— Серебро давай!
Предусмотрительный Амад рассовал деньги по разным местам. Пять динаров из складки пояса, ещё два — из отдельного узелка. Возьми, добрый человек, подавись! Видишь же — больше ничего нет.