Путь в рай
Шрифт:
Марджим меж тем вглядывался в ночь, туда, где мрак уже начала подтаивать, — на восток, в сторону Такаджи.
— Только зря он надеется на дружбу эмира. Дашдемир ни с кем не дружит. — В голосе говорившего прозвучало что-то вроде печали, как будто он сочувствовал судьбе неведомого Гянджуфа. — Ни Акбан-заде, ни маги Амджурва хлеб свой зря не едят. Дознаются…
— Кто это — Амджурв? — растерянно спросил Амад.
— Эмир всего Бахрийяра, Дашдемир из рода Амджурвов. Акбан-заде — цепной пёс его, великий визирь.
Амад побледнел. Всё ясно, бедный парень — сумасшедший. Разве может простой человек
— Кто ты? — спросил Амад, с ужасом ожидая зловещего хохота и слов «я — джинн», или «я — Бог», или кем там ещё воображают себя безумцы. Тогда придётся беднягу убить. Такого красивого.
Но марджим пожал плечами, усмехнулся:
— Что полегче спроси.
Амад перевёл дух. Непонятно, но вроде не полоумный.
— Но разве не Сурхан-Саяды — остолоп-благодетель-истребитель, — скороговоркой, — разве не он самый главный?
— В Таре — да. Хотя Джак-Вытеснитель вряд ли с этим согласится. Но что такое Тар? Маленький городок на западной границе. Гарнизон там держат большой — вот и всё величие.
Мир Амада скрипнул и покосился. Как так? Как это? Тар — светоч культуры, самое цивилизованное место на земле — маленький городок?
Может быть, марджим всё-таки сумасшедший?
Амад с сомнением посмотрел на спутника. Но тот стоял тихо, лицо открыл, подставил под ласку прохладного пока воздуха. Красивый…
Что красивый — это стало хорошо видно. Эх, совсем светло! Солнце вот-вот выкатится из-за горизонта, а им ещё идти и идти, мерить пустыню не верблюжьими — своими шагами.
Он подобрал упавший бурдюк, с беспокойством заметив, как мало там плещется воды, и скомандовал:
— Пошли.
Он не сомневался, что раб пойдёт за ним. А куда он денется?
Шли долго.
Молчали, берегли дыхание.
Ноги вязли в песке. На бархан поднимешься — кругом всё те же его братья, бесчисленные песчаные горки с одного боку освещённые солнцем. Пока только с одного. Но скоро светило повиснет над головой, зальёт всё жаром, раскалит песок, и пустыня неслышно заголосит, завоет смертью, и всё живое попрячется куда сможет.
Воды мало.
С каждым глотком страх холодной змейкой заползал в сердце: не дойдём! Мало, мало воды
Марджим оторвал подол чарши (хорошая ткань, плотная!) и обмотал ноги. Правильно — ноги у него нежные. А так удобнее идти.
Долго идти.
По страшным пескам. До самого горизонта. До самого Тара.
В полдень остановились. Солнце ровно над головой — чего плутать, надо ждать. И отдохнуть надо. И выпить глоток воды.
Посидеть, прикрыть голову.
Марджим придумал хорошее: снял свою галлабию — длинную, широкую, сверкающую белыми искрами шёлка и набросил на них обоих, от солнца. Сам завернулся в чарши, но небрежно: то плечо покажется из-под сползшей ткани, то живот в кубиках мышц… Амад сглотнул. Ночью ведь ткнулся губами в самый член — крепкий как палка, а теперь, когда он лежит, свернувшись бледным калачиком под короткой чёрной порослью, такой скромный и беззащитный, хочется его потрогать, но как-то стеснительно. Ещё подумает чего марджим. Что Амад, например, ни дня без члена прожить не может. А это не так.
Ещё одно хорошее открылось взору Амада, когда спутник оголялся.
Ничего прекраснее он в жизни не видел! Голубое небо, взмах белого шёлка, стройное тело, движение танца, и золото, бегущее по смуглой коже.
Даже жалко стало, когда марджим завернулся в толстую чарши, скрыл красоту.
Вот так Единый посылает свои милости: не прогадают они с деньгами — такой пояс дорого стоит. Им бы только добраться до Тара.
А там… Продадут золото, не всё — браслеты на ногах можно оставить и колечки на пальцах. Потом будут сидеть в Убежище, ждать очередного каравана. Амад научит парня драться и метать камни. И даже особому приёму научит. Будет у него новый брат-дадаш, взамен убитого Азиза.
Ну вот, теперь можно и познакомиться.
Никто не спрашивает имени раба или женщины, свободный человек называет себя сам или помнит имя, данное ему родителями. Пусть назовётся марджим, как свободный.
— Как зовут тебя, васим*? — хрипнул пересохшим горлом Амад.
Специально так назвал. Пусть знает, что Амад красоту заметил.
— Сарисс.
— Красиво. А что означает?
— Свет.
— Это не по-нашему. Ты издалека?
— Издалека.
Усмехнулся вроде как грустно. Ну да, тяжело на чужбине, да ещё пленником. Но ничего, доберёмся до Тара, там веселей будет, дадаши живут вольно!
— А меня кличут Чёрным Амадом.
Сарисс кивнул.
Выпили по глотку за знакомство.
— Так ты — гариб*. Я тоже родом не отсюда. Не знаю, что значит моё имя.
— «Амад» на сангали* — первенец, — подсказал новый друг.
У Амада кольнуло сердце. Значит, он был первенцем у неизвестной пары. Где и как пропали его родители? Были убиты? Бросили его? Неведомо. Сколько помнил, всегда были пыльные улицы Тара, саманные стены, домики окраин. И барханы, на горизонте смыкающиеся с небом…
Ещё глоток.
Надо идти.
Грустно посмотрел Амад на тощий бурдюк. Вода! Если бы можно было отрыть колодец… А вслух произнёс:
— Земля Тара благословенна. Там, если выкопать колодец, то Всевышний непременно направит туда воду.
В голосе его звучала неподдельная тоска.
– ---------------------------------------------
Примечания:
* Марджим — незнакомец
* Васим — красивый
* Гариб — чужестранец
* Сангали — наречие, язык народа сангали
Глава 9. Капля
День повернулся на закат, указывая направление домой, но сейчас идти было тяжелее: свет бил в лицо, и хоть они замотали головы шарфами, но в глазах всё равно рябило, так что брели иногда вслепую, но и это не всегда получалось — песок стал несыпучим, ноги утопали в его горячих ладонях, с каждым шагом сил оставалось всё меньше. Отовсюду Амад слышал голоса. «Не дойти…» — сыпался шорохом песок. «Не дойти» — плескалась вода на донышке. «Не дойти»,— неумолимо сказало солнце, и Амад остановился. Не дойти.