Путь Тарбагана
Шрифт:
«Десять метров до дома. Глупо», – с колотящимся сердцем подумала Тома. Над ее головой рассветал куцый треугольник неба. Ветер с ревом рвал толстые щели, бил хлестко песком и теперь не давал вдохнуть. Тома билась уже без надежды, без толку, как зверь. Мучительно хотелось сорвать с лица платок…
Когда пыль залепила глаза, и дышать стало невозможно, калитка вдруг истошно заскрипела и с треском захлопнулась. Внезапно освобожденная Тома упала на бок, поднялась, и, пригибаясь, полуползком двинулась к дому. Десять метров. Восемь. Пять…
Оглушила тишина, мерно прорезываемая ударами капель из рукомойника. В мыслях тоскливо мелькнула показавшаяся собака, но Тома отогнала ее фантом. «Привиделась. И вообще. Спасайся, кто может, – как может».
Едва отдышавшись, она торопливо прошла вдоль стен, закрывая ставни. Для этого она рывком втягивала в растрескавшиеся отверстия в саманных стенах металлические пруты, снаружи прикрепленные к ставням. Через минуту дом покрыл мрак, и только сквозь стенные дырки ровными полосками пробивался свет и тонкие струйки настырной пыли. Они еле слышно свистели, каждая своим голосом.
Тома ощупью нашла табурет, взобралась на него ногами и крутанула в цоколе лампочку. Желтый круг мигнул, покачался, очертил бревенчатый потолок, осветил узкую комнату.
Голова закружилась. Тома сползла, села на пол и начала раздеваться. Руки тряслись, она обрывала петли и пуговицы. Труднее всего дались ботинки. Она стянула со стола кухонный нож и перерезала шнурки. Дальше пошло поживее. Покончив с разоблачением, собрала все до последней тряпки, с трудом поднялась, и, чуть-чуть приоткрыв дверь, вышвырнула их за порог. Свистящий хаос утилизировал все мгновенно.
Усилием воли девушка запретила себе лечь на кровать и улеглась под ней на половик. На ощупь нашла таблетки дезактиватора в комоде за головой, проглотила четыре сразу и затихла, подтянув колени к подбородку. Лежа виском на тонкой тряпке и иссохших досках, она закрыла глаза и почти физически ощутила, как с рук, с ног, из волос, каждой складки, каждой поры на пол сыплется тонкий белый песок.
«Не на пол. На половик, – не без удовлетворения поправилась она. – Я его вытрушу и… Жалко кур». С этой мыслью она заснула и неподвижно проспала до полудня.
Ее разбудил телефонный звонок. Винтажный механический звон исходил от китайского аппарата, гвоздем прибитого к стене у рукомойника. Тома осторожно открыла левый глаз. В открытые окна врывалось солнце, чайник плевался на плите, у окна сидел Паша, жевал куриную ногу и читал газету.
– Почему бы не снять трубку? – сурово осведомилась Тома.
– С добрым утром, любимая!
Он гибко соскользнул с табурета, встал на одно колено и поцеловал ее в щеку.
– Прожуй!
Тома
– Почему я здесь, а ты жрешь, как ни в чем не бывало? – мирно добавила она, сидя на полу и растирая занемевшую ягодицу.
– Потому что будить мое солнышко небезопасно, где бы то ни было. В глаз несложно получить.
Сквозь его рыжие волосы светило солнце, Тома улыбнулась и прилегла снова, опершись щекой на руку.
– Ну – нет, теперь – вставай-ка! – Павел хищно вскочил со стула.
– Нет, нет, нет!
Она смеялась и дрыгала ногами, когда он тащил ее на плече за дом к колодцу.
– Холодная! Будет холодная!
– Нет, я с утра набрал кадку…
Тома сидела в антикварного возраста черном корыте, а Паша поливал ее нагретой утренним солнцем водой. В брызгах мерцала радуга. Потом она встала, он смыл пену чистой водой и обернул ее светящимся белым полотенцем. Казалось, пели птицы.
Двумя часами позже Павел вновь сидел на прежнем месте. Напротив восседала Тома в простыне на подобие римской грации с кружкой молока и пальцем доставала мед из кувшина.
– Как в лаборатории? – спросила она и подняла глаза.
Его лицо напряглось, но рот продолжал улыбаться.
– Мрут, твари.
Тома отставила кружку.
– Сколько?
– Уже четырнадцать. На вскрытии ноль. Совершенно чистые крысы. Спонтанная асистолия.
Павел вздохнул и продолжил:
– Оставим это. Найдем причину, найдем и средство. Кстати. утром был шторм. Я волновался.
– Шторм! Шторм, когда море. А когда песок, это буря… А ты помнишь море?
– Ты мне зубы не заговаривай. «Шторм – буря». Попала, отвечай?
– Не успела. Честно. Я домой, и тут как начнется!
– Слушай радио. Обязательно. Сирена была, все ее слышали. Но что-то мне подсказывает, что все, кроме тебя.
– Ну, слышала – не слышала. Что-то такое я слышала…
– Черт тебя дернул тогда выйти в поле! – голос Павла стал тревожно-злым.
– Ну что ты дергаешься? Говорят тебе: не попала. Все хорошо… – Тома светло улыбнулась.
– Все хорошо?
– Ага!
– А у самой конъюнктивы, как у белого кролика. И ботинок твой висит на столбе радиоточки, загорает. Почему-то. И полкорыта песка после купания осталось. С чего бы?
Тома незаметно покосилась на сплошь запыленный половик, свое импровизированное ложе. Потом придала лицу серьезности и гордо отозвалась:
– Ну, знаешь… про женщину не говорят «конъюнктивы»… это у твоих мышей конъюнктивы.
– У крыс.
– Это у крыс конъюнктивы…
– Допросишься ты у меня, женщина. Посажу на цепь, буду выгуливать…
– Ага. По пятницам. При твоем отношении к работе на большее можно забить. Сдохну я так у вас. От спонтанной асистолии… – жалобно закончила Тома.