Путь Грифона
Шрифт:
– Молчите, ваше превосходительство. Да и правда, оно лучше молчать, когда сказать нечего. Генералу Пепеляеву мой привет и поклон… Скажите, чем богат, тем и рад, – кивнув на чемодан с припасами, сказал Соткин.
– Передам.
Суровцев собирался ехать в Омск, чтобы после встречи с Аркадием Пепеляевым отправиться к месту ссылки своего друга генерала Анатолия Пепеляева, у которого истекал десятилетний срок заключения в ярославской тюрьме.
– Расскажи ему, как мы с тобой тут чистку среди чекистов провели. Хотя, ваше превосходительство, надо быть экономными. Не то чтобы мне казённого золота жалко,
– Нет, – возразил Суровцев, – экономить на личной безопасности мы не будем.
– Как скажешь, – с лёгкостью согласился Соткин. – А ещё скажи по совести, ты веришь, что это золото ещё потребуется для дела? Нет, не для того, чтобы чекистские грядки прополоть! А для большого дела?
– Нет, конечно.
– Спасибо, что правду сказал. Я тоже не верю. А ещё вот что я думаю… Нас с тобой рано или поздно за задницу возьмут. Вопрос только времени. Я хочу в тюрьму сесть, если почувствую, что чекисты ко мне руки потянули. Я с блатными в последние годы много якшался и должен тебе сказать, что среди них есть очень и очень умные головы.
– Кто бы сомневался.
– Так вот что они говорят… За колючей проволокой сейчас нужда в образованных… Грамотеи в тюрьме понадобились. Говорят, я бы, при моём характере, там сразу через бригадирство в учётчики, из учётчиков в нормировщики… Словом, в гору пошёл бы… И через месяц, глядишь, где-нибудь уже в производственном отделе сидел бы. А то и как вольнонаёмный в отделе снабжения…
Сама мысль о том, что в тюрьме можно теперь сделать карьеру, показалась Суровцеву чудовищной. Он с недоумением смотрел на Соткина, точно хотел понять: не шутит ли он? Но, уже неплохо зная характер товарища, понял, что это – очередной пример его оригинального мышления. Позже сказали бы «нестандартного мышления»… И оно, это мышление, ещё имело и многовековую традицию, которая в жизни многих народов воплотилась в афористичную истину о том, что проще всего спрятать труп на кладбище. В тюрьме, наверное, можно было спрятаться от расстрела. А ещё, понял он, направление мыслей друга и товарища совпадает с потоком его собственных размышлений.
– Ты прав, – согласился генерал, – мы, действительно, не можем гарантированно уберечься от арестов. В этой связи имей в виду, что если сложится совсем безнадёжная ситуация, ты можешь сказать на допросе обо мне. Это первое. Второе – это то, что смело укажи два подземелья, где, по твоим сведениям, я складировал золото. Это, скажешь, старый подземный ход от бывшей городской управы к Университетской роще. И подземелье, вход в которое находится в подвале дома купца Ненашева.
– Ну хорошо. Допустим, сказал. А ты что будешь говорить?
– Я скажу, что оно там было, но пропало… И предложу им объяснение, как это могло случиться…
– Интересно и как это так случилось, что оно там было и пропало?
– Чекисты сами и стащили… Например…
Некоторое время Соткин молчал и думал. Наконец произнёс:
– Не знаю, как это у тебя может получиться. Но принимаю на веру. А ты обо мне, если припрёт, что-то тоже будешь говорить? Правильно я понимаю?
– Неправильно. О тебе говорить я не стану.
– Ну так заставят. Не ты первый,
– У меня непереносимость боли. Я тебе не говорил, и ты об этом просто не знаешь. До сих пор не было повода рассказать. Единственно, о чём я тебя попрошу, так это о том, что мне потребуется, если меня арестуют, твоя помощь по уже отработанной схеме… Нужно будет подбросить золото кому-нибудь из томских начальников. Если ты, конечно, в это время будешь на свободе.
– Это можно сделать, даже находясь в тюрьме. Мне понравилось их стравливать… А про то, что ты боль не переносишь, я знаю.
Суровцев не мог поверить Александру Александровичу. Даже подумал: «Неужели память первый раз в жизни дала сбой? Никак не мог Соткин этого знать». Его озабоченный вид рассмешил Соткина:
– Да не мучайся ты, – рассмеялся тот, – нам с Жуковым про это в шестнадцатом году, в разведке, поручик Пулков рассказал… Тот, с которым ты в немецкую форму переодевался и с которым мы с тобой потом в Финляндии встречались…
– Как сказал?
– Так и сказал: «Если капитана ранят, хватайте и спасайте… Он от царапины может Богу душу отдать»…
Сказанное не доставило Сергею Георгиевичу удовольствия. Если бы не озабоченный вид Соткина, он бы, наверное, дал словесную оценку бестактности прозвучавших слов. Но Александр Александрович продолжал развивать свою мысль о добровольном и преднамеренном заключении себя в тюрьму:
– Старые каторжане и раньше так поступали. Как только корячилось серьёзное наказание – шли на рынок, воровали какую-нибудь мелочь и на этом попадались. Потом ещё, наверное, может так быть, что я еврей, – уже точно издевался над генералом Соткин. – Евреи в лагерях сразу в гору идут…
От последнего заявления Суровцев если и не растерялся, то его душевная оторопь выразилась в недоумении, которое изменило его, обычно непроницаемое, лицо. Он вкрадчиво спросил:
– То есть как, наверное, может быть, еврей? Я всегда считал, что ты из забайкальских казаков.
– Из казаков. А фамилия, однако, какая-то и казачья, и еврейская. Казачья фамилия – от сотни. Еврейская фамилия – от сотенной купюры или от стопки стограммовой. В тюрьме опять же лучше, чтобы принимали за еврея.
Такой высокой степени оригинального мышления Суровцев и вовсе никак не ожидал.
– И что, ты теперь ко мне хуже относиться будешь? – пристально глядя на Суровцева, продолжал Соткин.
Суровцев искренне рассмеялся:
– Я и думать об этом не буду. Не хочу, знаешь ли…
– А вопрос-то серьёзный. Я матушку свою спрашивал… Кто? Откуда? Я же любопытный. Что-то всегда в семье недоговаривали… Я же чувствую…
– Ну, в Сибири во многих семьях о своём происхождении недоговаривают. Через Томск людей на север сейчас баржами везут. Что ты думаешь, они своим детям и внукам всё расскажут? А которые за триста с лишним лет сюда в кандалах, пешком пришли? Так они всё о себе своим потомкам и рассказали! Потом и в одной семье могут быть разногласия по, казалось бы, самому простому вопросу. Мои тётушки покойные никак не могли прийти к единому мнению об участии моих дедов и прадедов в восстании декабристов. Потом посмотри, как за какие-то годы исчезли в России такие фамилии, как Корнилов, Деникин, Врангель. Почему исчезли – объяснять излишне…