Путь Грифона
Шрифт:
– Мы идём? – заглянув в гостиную, спросила пятнадцатилетняя дочь Павла и Аси – Мария.
– Идём, дорогая, – ответила за двоих Ася.
– Не иначе как на бывшего князя Голицына решили посмотреть? – с иронией поинтересовался Подольский. – Что-то опять развелось у нас бывших князей да княгинь… Шихматов-Ширинский, Урусова-Голицына, Волхонский с Волхонской…
– Голицын давно не князь. Он актёр Алвегов и никто больше, – жестко ответила Ася.
– Алвегов очень хороший актёр, – добавила из-за спины матери Мария.
– А мы, дураки, не понимаем, что Алвегов – это сокращённое Александр
– Идём, – жёстко сказала дочери Ася и, не прощаясь с гостем, вышла из комнаты. Слышно было, как через несколько секунд хлопнула входная дверь.
– Завидую я тебе, Железнов, – сидя за обеденным столом на кухне и закусывая водку сыром, говорил Подольский.
– Мы живём в такое время, когда никому завидовать нельзя, – парировал Павел Иванович.
– А вот это ты правильно говоришь, – согласился Подольский. – Однако жена у тебя, на зависть всем нам, не только красавица, но и умница. Ни одной золотой побрякушки на ней нет. А ведь должны бы быть… Сколько через наши руки золота проходило! Ты запретил носить или сама догадалась?
– Золото, что я домой в гражданскую и в двадцатые приносил, она, не поверишь, выбрасывала. В окно…
– Серьёзно? Слушай, действительно умница. Недаром ты её именем целый населённый пункт назвал. Красиво получилось. Поэтично, я бы сказал. Была Ксеньевка, деревня задрипанная, а теперь рабочий посёлок Асино… Деревню в честь великой княгини назвали, а мы её в город почти переименовали. В честь жены чекиста переименовали…
– А что не добавил, что ещё и в честь купеческой дочери?
– Да ладно ты… Так что ты о золоте Колчака думаешь-то? – вернулся к главной теме Подольский.
– А тут думай не думай – всё равно любое упоминание об этом золоте значит одно – смерть. Часто мучительная смерть…
– Как это? – удивился Подольский.
– А вот так… Если знаешь что-то об этом – почему молчал до сих пор? Если ничего не знаешь – чего языком треплешь? А если у тебя золото нашли – то почему это не золото Колчака? А если при аресте и обыске золота нет, то куда ты его дел? В глаза, в глаза смотреть, гражданин Подольский! – мрачно пошутил Павел Иванович.
– Лихо это у тебя получается! – наливая в стакан водку, серьёзно сказал Подольский.
– Это не у меня, Матвей Миронович. Это у нас.
– А что делать? – выпив водку, спросил начальник городского отдела.
– Гасить на корню все слухи о золоте Колчака как провокаторские и контрреволюционные. Вот что делать.
– У меня такое подозрение, что нынешний Торгсин – самая настоящая и провокация, и контрреволюция, и диверсия против советской власти. Это ещё хлеще НЭПа будет. И всё как всегда из-за баб… Они, дуры, даже не подозревают, что наш экономический отдел фиксирует всю приёмку золота. Одной новую шубу захотелось из торгсиновского магазина, другая и вовсе на чулки капроновые повелась… Сучки недоделанные… И всё за царские червонцы. А умишком своим куриным сообразить не могут, что царский чекан на руках, по нынешним временам, самая страшная улика и прямое доказательство укрывательства и заговора. Как думаешь, новая чистка у нас будет?
– Думаю, что будет. И не малая чистка, и ещё не одна…
– Но
– Ты ещё скажи, что во время Гражданской войны нам сам товарищ Троцкий разрешил его брать…
Помолчали, размышляя каждый о своём.
– Слушай, а у вас, в ГУЛАГе, как обстановка?
– У нас ещё забавнее. До тебя не доводили наши требования?
– Какие требования?
– Значит, не доводили. Хотя, скорее, эти вопросы в центре решаются. Большая масса специалистов там сосредоточена.
– Каких ещё специалистов?
– Квалифицированных. Или ты думаешь, что заводы и железные дороги строят только рабочие? В лагерях инженеры нужны, технологи, бухгалтеры, нормировщики, в конце-то концов. Тебя вот актёр Алвегов, смотрю, раздражает. А что делать, когда актёры из рабочих и крестьян слова коверкают, а по сцене и вовсе ходят как в штаны наложили?
– Вон оно как оборачивается? А мы-то всё повторяем, что они пыль лагерная… Мне на днях один уголовный сказал, кто мы такие…
– И кто мы?
– Да и повторить-то неприлично. Уел, покойник… Два дня прошло как сказал, а вот же забыть не могу. «Перхоть, – говорит, – вы подзалупная… Пук из жопы – вам цена…»
Цены были разные… Пайковые, государственные, коммерческие и торгсиновские… Пайковые цены существовали только на бумаге и, как правило, количество и качество продуктов пайка зависело от занимаемой должности получателя, но никак не от цен на продукты.
Паёк на двенадцать рублей рабочего и чиновника иногда отличался так, как может отличаться автомобиль от своего макета. А двенадцать рублей в золоте – были уже другой песней.
Цены государственные были самыми низкими, но приобретать по ним товары и продукты можно было только на основании карточек. Или же без карточек, но то, что не пользовалось никаким спросом. Карточная система предполагала ещё и замещение дефицитных товаров и продуктов не дефицитными.
Коммерческие цены, последний отголосок капитализма и НЭПа, были самыми высокими. Отпускались по ним любые товары, но только за немалые деньги. И, наконец, цены были торгсиновские… Какое место в этой шкале цен они занимали, сказать теперь сложно. Нельзя сказать, что они назначались с потолка. Скорее их можно было бы назвать именно рыночными. В течение пяти лет всё торгсиновское ценообразование точно специально выстраивалось таким образом, чтобы не мытьём, так катаньем изъять у населения золото.
Само объединение по торговле с иностранцами, получившее в истории название Торгсин, появилось на свет 18 июня 1930 года. Первоначально Торгсин занимался продажей антиквариата иностранным туристам, снабжал иностранных моряков в советских портах, но уже в декабре того же года стал торговать с иностранцами, работающими в стране на постоянной основе. Таких набиралось немало.
Взять хотя бы золотодобывающую отрасль, когда частично, а когда целиком принадлежавшую зарубежным компаниям. Не прошло и полгода существования организации, созданной для иностранцев, как механизм, созданный для пополнения золотовалютных запасов страны, перекинул свою деятельность на собственное население.