Пустота

Гаррисон М. Гонт

Анну преследовал запах чего-то прогорклого и несвежего – быть может, от самой воды: на пруду она заметила легкую, как паутина, пленку, запыленную и удерживаемую поверхностным натяжением. Или, возможно, птичьего помета. Она понадеялась, что это не дети.

В Каршолтоне имелось два вокзала; чтобы не столкнуться снова с мальчишкой, она решила не возвращаться на Каршолтон-Бичес, а пошла по Норт-стрит к другому вокзалу. Так и ближе было.

Вернувшись домой через пару часов, она обнаружила в саду Марни. Та озадаченно хмурилась, стоя у беседки и разглядывая живую изгородь.

– Откуда все эти цветы? Это ты их высадила?

Анна, которую то и дело одолевало искушение пустить все в доме на самотек, сперва брякнула, что не знает, но потом, почувствовав

потребность проявить авторитет (даром что садоводством уже много лет не занималась), заявила:

– Это экзотические растения, дорогая моя. Думаю, они тут прижились вполне неплохо. А ты как считаешь?

Так и было. В высоту не вытянулись, но заняли всю границу сада с непреклонной самоуверенностью. Доминировали тут блестящие цветы вроде маков, но попадались также лунники и еще что-то, обещавшее развернуться увеличенным подобием водяной лилии. У маковых лепестков был любопытный металлический отлив, они безвольно свисали на бледно-зеленых мясистых стеблях, закругленные кверху подобно стебелькам анемона, поникшие под собственным весом. Между ними землю толстым слоем покрывали какие-то узловатые растения вроде тысячелистника, но более тонкие, и казалось, что перьевидный узор их листьев самоподобен на всех уровнях: в нем легко было потеряться, засмотревшись. Анна сочла излишним признаваться, что еще вчера никаких маков тут не росло.

– У них такой вид, словно они из бумаги вырезаны, – заметила Марни, перебирая пальцами головки цветов, наклоняя стебли из стороны в сторону и заглядывая между ними, словно собиралась их купить на рассаду, но уже готова была передумать. – Они чем-то должны пахнуть? Цвет очень искусственный.

Она поднялась, посмотрела на беседку и собралась было продолжить, но Анна ее перебила:

– Прежде чем начнешь: я не дам ее отремонтировать, снести или перестроить в стиле бабушкиного флигеля.

У Марни сделался разочарованный вид, но она изобразила самое что ни на есть мирное пожатие плечами. Постояв в саду еще пару минут под текучие ранневечерние рулады черного дрозда, они без слов, но согласно приняли решение вернуться домой. Марни по ходу дела заметила:

– Я подумала, нам бы омлет неплохо приготовить.

– Надеюсь, Марни, ты прихватила вино, в противном случае можешь проваливать.

Пока дочь готовила омлет на двоих, Анна нарезала салат.

– Эта коробка старья, которую ты нашла… – начала Марни. – Я ее назад в беседку отнесла. Там просто какие-то старые беджики и вещи из колледжа.

Она рассмеялась.

– Одному Богу известно, на что я тогда была похожа, – сказала она. – Так в восьмидесятые одевались молодые социологини-постдочки, а я припозднилась лет на пятьдесят. Мир за это время мог бы перемениться и сильней. – Опыт в сравнительной эконометрике вынудил Марни добавить: – Но деньги изменились, это уж точно.

Она полагала, что без перемен нет денег и нет перемен без денег. Марни ткнула пальцем в холодильник, где Анна хранила, сроком от четырнадцати дней до трех недель, небольшие недоеденные порции: половину сваренной картофелины сорта «мэрис бёрд», пару десертных ложек консервного горошка в соусе.

– А что в том жутком свертке?

– Это просто сыр, дорогая. Не корчи такие гримасы. Я его за название купила. Потом забыла, правда. Что-то вроде «Сто ярдов». Это сыр. Я его в деревенской сырной лавке купила.

Поев, они распили бутылку вина. Марни включила телевизор и стала бездумно переключать каналы, выхватив фрагмент реалити-шоу, где людям предлагалось записаться в очередь за вещами, которых они не могли себе позволить; пятнадцатый сезон «Тает лед!»; наконец нетерпеливо вперилась во вторую половину документального фильма, где прослеживали медленный упадок великих китайских рабочих городов 2010-х. Анна помнила, как в первые годы века картинки Детройта и Припяти обрели популярность: тогда упадок и разворот тенденций – быстрые или медленные, экономические или катастрофические – казались временными, аномальными и даже немного захватывающими. Длинные полосы света падают через заваленные мусором пространства заводских зданий, откуда уже вычистили все ценное, от дверей до труб отопления; дымно-пастельные рассветы над заброшенными

передовыми жилыми районами, где наркоши терпеливо ждут утренней дозы; заросшие сорняками развязки, движение на которых прекратилось меньше десятка лет назад; выцветшие трудноинтерпретируемые граффити: сновидческие образы упадка ее убаюкивали.

– В беседке, – внезапно сказала Марни, – я заметила какое-то движение.

– Ох уж этот Джеймс, – посетовала Анна.

– Не думаю, что это был он. Я его не видела с тех пор, как приехала. Если тебе скучно, Анна, давай вместе посмотрим старое кино, как ты любишь.

Анну передернуло.

– Нет, спасибо, дорогая, – отказалась она.

Ей подумалось, что стоило бы поискать кота и лечь спать. Сегодня на ее долю много выпало. У нее не шел из головы тот мальчишка с книжкой, мерещилось, что он крадется вокруг ее собственного дома, и еще одно… В тот день, ожидая рейса из Каршолтона назад в центр Лондона, она попала под дождь с ясного неба и забилась под навес на перроне, но тут же на другой путь подкатил поезд с Ватерлоо, и голос станционного диктора возвестил всем пассажирам:

– Станция Каршолтон. Станция Каршолтон.

Вскоре поезд отбыл, выгрузив полдесятка человек, и в том числе старика из кафе у норбитонского вокзала.

Вид у него был дезориентированный. Остальные пассажиры уже давно разошлись, а он все стоял, дрожа, посредине перрона, растерянно оглядывался и дергал отвисшей нижней губой. Послеобеденный свет бросал зайчики на его лысую голову. Он расстегнул дождевик. В одной узловатой от вздувшихся вен руке старик сжимал палку, в другой – мокрый коричневый бумажный пакет. Он то и дело выставлял пакет перед собой в пустоту, словно ожидая, что кто-нибудь его примет. В конце концов подошли двое и взялись ему помогать. Он заспорил было с ними, но потом узнал. Пока двое сопровождали старика прочь с перрона, Анна юркнула через помещение билетной кассы наружу. Она не могла бы объяснить зачем. На парковке перед станцией стоял одинокий мини-кеб: спустя пять минут железнодорожники выпроводили старика, уже без бумажного пакета, из здания вокзала и вежливо, но настойчиво затолкали на заднее сиденье. Минуту-другую ничего не происходило. Старик смотрел на дождь, опустив стекло.

– Ну как, – сочла необходимым поинтересоваться Анна, – отыскали в мире что-нибудь реальное?

Он метнул на нее тревожный холодный взгляд и снова поднял стекло. Водитель обернулся было заговорить с ним, но старик, кажется, не ответил. Кеб снялся с места, повернул направо, на Норт-стрит, и вскоре застрял в пробке, а когда та рассосалась, исчез в направлении Гроув-парка [17] . Анне представилось, как одинокий старик на заднем сиденье глядит из стороны в сторону, прислушивается к стуку собственной крови в ушах, а машина едет между Каршолтонскими прудами. Она задумалась, куда направился старик. Она представила его обитателем дома вроде того, какой повидала в этот день. Она вообразила, как старик встречает там мальчишку с дурацкой прической, и хотя картинка получилась нелепая, образ превосходно укладывался в ее представление о Каршолтоне. Спустя пару минут диктор снова призвал всех к вниманию:

17

Анна на момент событий «Света» живет в другом Гроув-парке, на востоке Хаунслоу, здесь же имеется в виду Гроув-парк в боро Саттон.

– Станция Каршолтон. Станция Каршолтон.

Гладкий, но полный редкого самодовольства выговор, как у радиоведущего 1940-х, когда эта среда вещания была новой и модной. Анна пыталась объяснить Марни, что голос звучал, словно на пробах для совместного фильма Пауэлла и Прессбургера. Но Марни в жизни не интересовалась творчеством Пауэлла и Прессбургера, так что ее это не проняло.

– А можно это выключить, дорогая? – попросила уязвленная Анна. – Депрессивный какой-то сюжет.

Вас вызывает Англия, так и ожидала она услышать от диктора. Англия зовет вас, кричит через ненастную ночь и помехи. Англия умоляет с отчаянным, хотя и почти неощутимым акцентом на последних двух звуках слова «there»: