Пустошь
Шрифт:
– Его отправят в центр удаления.
– Центр удаления? – переспрашиваю я. – Специальное место, где убивают персонажей?
Деклан кивает.
– Почему нельзя их просто застрелить? Или убить током?!
– Кто знает? Так уж решили в «Лан корп».
– А что происходит потом?
– Персонажа отвозят в операционную: яркий свет, врачи, охрана – Совсем как в старых фильмах, где героев похищают инопланетяне.
Прислушиваясь к скрипу качелей, я закрываю глаза. Оказывается, удаление производит врач в специальном центре, и оно требует
– Врач делает что-то с головой персонажа?
– Да. Производит полную деактивацию. Разрывает связь между игроком и персонажем. Поджаривает церебральный чип.
Деклан похлопывает меня по макушке. Я пригибаюсь и отпихиваю его руку.
– Смерть мозга наступает через тридцать секунд, максимум – через минуту. Корпорация не хочет, чтобы конкуренты скопировали ее технологии. А вообще, удаления случаются довольно редко. Когда геймеры заканчивают курс лечения, персонажей возвращают поставщику. Потом их передают наемным работникам и вводят в игру в роли негодяев. Удаляют только сильно изувеченных персонажей, потому что ремонтировать их слишком накладно.
Вместо своего тела в регенераторе я вижу теперь другую картинку: женщина, напомнившая мне Миа, отчаянно хватается за макушку и молит меня достать что-то у нее из головы. Я крепче ухватываюсь за металлические цепочки.
– А когда персонажи умирают, происходит то же самое? В смысле, умирают во время игры?
– Иногда.
– Они осознают, что с ними происходит?
– Да.
– И тебе не противно работать на компанию, которая делает такое с людьми? Которая платит сотрудникам за то, чтобы они управляли каннибалами?
– Вертью… – произносит Деклан. И умолкает.
Мы сидим, качаясь на качелях, и наблюдаем за проходящими мимо людьми – за персонажами. Никто не обращает на нас внимания. А ведь в один прекрасный день любой из этих несчастных может обрести власть над собственным телом за секунду до того, как его мозг взорвется.
– Думаешь, они счастливы на реабилитации? – Спрашиваю я.
При звуке этого слова меня прошибает холодный пот, хотя никаких воспоминаний о реабилитации не осталось – если я вообще ее проходила.
– Их подвергают всем видам жестокости, какие только можно представить. Если бы в «Лан корп» не научились управлять телами персонажей, у них бы остановилось сердце.
– Значит, процедура неприятная?
– Хуже смерти.
– Ты говоришь так, будто сам ее проходил!
Какое-то время Деклан молча качается на качелях, потом произносит:
– Не проходил. Но я работал в центре реабилитации достаточно долго и знаю, как там все устроено.
– Можно это как-то остановить?
Деклан недоуменно приподнимает одну бровь, и я поясняю:
– Можно как-то уничтожить игры и прервать реабилитацию? Есть же способ заглушить сигнал нескольких чипов. Значит, должно
А дальше что? Вернуть их сознание в «Пустошь», чтобы они боролись за выживание?
Деклан смотрит в землю.
– Не исключено, – говорит он, потом фыркает и добавляет: – Кто-нибудь из конкурентов «Лан корп» наверняка над этим работает.
– Надеюсь.
Надеюсь, они что-нибудь придумают до того, как Итана отправят на удаление. Я осознаю, что произнесла его имя вслух, только когда Деклан откашливается. Он закатывает глаза.
– В чем дело? – резко спрашиваю я.
– Почему его судьба тебя так волнует?
– Потому что он может умереть, если какой-то придурок решит воспользоваться своим правом от него избавиться.
Потому что я успела всей душой привязаться к голосу и доброму лицу Итана.
К личности Лэндона.
Деклан перестает раскачиваться и трясет головой.
– А ведь настоящий Итан, вполне возможно, ужасно неприятный тип. Может, он серийный убийца или невротик. Или пинает маленьких щенят.
– Может, я тоже.
Деклан пододвигается ко мне. Качели страшно скрипят, и от этого звука меня передергивает.
– Ты – нет.
– Я убивала. Много раз.
– Ты убивала, потому что тебя заставляла сидящая за дисплеем трусиха. Ты убивала, потому что у твоего геймера проблемы с психикой.
– И все же это делала я. Можно сколько угодно притворяться, но правды не изменить.
Деклан склоняет голову набок и молча меня разглядывает. Чувствую себя жуком под лупой. Закусываю губу и отворачиваюсь.
– Что? – Спрашиваю я.
– С этаким комплексом вины ты совсем себя замучаешь. Сделай одолжение – закрой глаза.
– Почему я должна…
– Просто закрой глаза и представь, что ты в другом месте. Где угодно, только не в «Пустоши».
Я закатываю глаза, но все-таки зажмуриваюсь. Внезапно я понимаю, что стою на карнизе между двумя окнами, прижавшись спиной к известняковой стене. Это точно не «Пустошь», хотя место кажется знакомым. Влажные ладони скользят по стеклу, в ушах стучит кровь. Вокруг творится что-то невообразимое: соседние здания в огне, а внизу, десятью этажами ниже, дерутся люди.
Я распахиваю окно и осторожно забираюсь внутрь. Не успеваю подумать, что теперь я в безопасности, как хватаю прислоненное к стене ружье. Мне откуда-то известно, что это снайперская винтовка. Опираясь на подоконник, я приникаю к ней и смотрю в оптический прицел. Потом выпускаю всю обойму в дерущихся на улице людей.
Перезаряжаю.
Стреляю.
Перезаряжаю.
Стреляю.
В грудь, в голову, в грудь.
Закончив, я захлопываю окно. Ветер теребит мои волосы – они в два раза длиннее, чем на самом деле. Я заправляю их за правое ухо – оно целехонько. Открываю рот, чтобы сказать об этом, но не могу произнести ни слова. А когда пытаюсь прикоснуться к своей коже, рука отказывается повиноваться.