Пусть умрет
Шрифт:
Но не стоит слишком увлекаться историко-географическим аспектом этого райского местечка. Настал момент, когда ты, читатель, можешь с полным правом попросить, даже потребовать, чтобы мы без дальнейшего промедления и по возможности в сжатом виде поведали тебе, что же произошло дальше и каким концом вписывается в наше повествование этот чертов остров...
Не будем испытывать твое терпение.
Слушай!
Помнишь, Максимов обнял за плечи Алёну и Фила? И шепнул им что-то тихо-тихо?
— Алёна, Фил, вы хоть понимаете, что происходит? – вот что прошептал
— What's up, Alex? – произнес Синистер тоже шепотом.
— Да! А, действительно, что происходит? Не тяни резину, Алик! – подхватила испуганная Алёна и даже отвесила своему дружку подзатыльник, дабы перебороть свой страх. Не сильно, а с хорошо просматривающимися в этом действии элементами нежности и гордости за своего умного и проницательного мужчину.
Проницательный мужчина, в свою очередь, ответил следующим образом:
— А то, друзья, что здесь, в Африке, фирма «Проньин и Ко» дает особое представление. Приглашена исключительно эксклюзивная публика. Таких представлений еще никто, насколько мне известно, не устраивал. Гладиаторские бои...
Установилось молчание, которое, минуту спустя, нарушила Алёна:
— Но, Алик, они же в Подмосковье уже...
— Там, Алёна, – перебил Максимов, – была только прелюдия, испытательный полигон, трамплин для следующего этапа. Эти ребята придумали кое-что покруче, чем древние. Вернее, пошли дальше, в ногу со временем. Поднимают древние забавы на новый технологический уровень. Это особые гладиаторские сражения. Не знаю, какова у них полная программа, но заключительный номер, друзья – эт-то будет нечто! В общем, я больше не сомневаюсь – мы будем присутствовать на первых в истории гладиаторских поединках с использованием современной тяжелой боевой техники. И, я думаю, как и полагается у гладиаторов – вплоть до летального исхода.
Ближе к вечеру следующего дня, держа курс на восток, по океанской волне мчалась старенькая, но вполне еще резвая лодка. Движок, хотя и с натугой, а двенадцать узлов обеспечивал. В лучах заходящего солнца ультрамариновая поверхность моря приобретала все более темный оттенок.
На борту лодчонки находились три пассажира, если не считать пожилого морячка за штурвалом. Был он черным, как кусок угля. Таким черным, что если бы не глазные яблоки и белоснежные зубы, свидетельствующие о здоровой наследственности и практически полном отсутствии в рационе кондитерских изделий, то в сумерках вряд ли обнаружишь.
Ловко управлялся старик со своей «яхтой». Пассажиры, по всей видимости американцы, арендовали ее накануне. Никто не захотел идти с ними к острову – все боялись. Только один Нкулункулу и согласился.
Хорошую цену дали, отчего не согласиться. Старый Нкулункулу ничего не боялся – один в порту такой. Ходят слухи, что у него «не все дома». Ну и пусть болтают. А только он не верит в байки про то, что пограничники открывают огонь без предупреждения по любому, кто к острову приблизится. Врут! Но, по нему – пусть уж лучше все так и думают. Нкулункулу с этого только польза – никто не осмеливается соваться в те места, а рыбы там видимо-невидимо. Вот и получается – он единственный
Всё это седой Нкулункулу рассказывал своим иностранным пассажирам на смеси английского и суахили. Старик догадывался, что, несмотря на свои умственные способности белые люди вряд ли знакомы с языком чага, на котором общаются его сородичи из народа джагга.
— Не верьте, янаби Мистер, – сплевывая за борт, почтительно обратился он к толстому бородатому и, следовательно, по его понятиям, главному среди пассажиров человеку, которого другие, молодой мужчина и женщина, называли Филом. – Не верьте, никого до сих пор не убили.
Нкулункулу, не переставая, плевался коричневой от жвачки слюной. И после каждого плевка любезно предлагал белым людям, протягивая розовую ладошку с какой-то перетертой травой:
— Янаби мистер, бугия матафуни… йохимбе, йохимбе! [32] .
Без обиды принимая отказ странных белых не желающих вкусить замечательное лакомство, собственноручно приготовленную из смешанной с известью тщательно высушенной толченой коры дерева йохимбе, старик продолжал рассказывать.
32
Господин Мистер, попробуй жвачку… йохимбе, йохимбе (суах.).
Из его слов выходило следующее.
Две луны назад его остановил пограничный катер. Однако Нкулункулу – умный! Сказал военным, что заблудился. Они прогнали его, сказали, чтобы убирался прочь, но ничего плохого не сделали. Хорошие люди – не потопили лодку, хотя Нкулункулу из народа банту.
Видел ли он самолеты над островом? Да, было раз или два. Когда? Сейчас уж не припомнит – когда. Военный самолет – такие по телевизору показывают. У Нкулункулу есть цветной телевизор. Иногда эти самолеты над портом пролетают. В последний раз очень низко пролетел. Нкулункулу потом два дня плохо слышал. Испугался чуть-чуть.
Авария? Нет, аварию не видел, он никогда не врет, как его приятели в порту. Они рассказывали, что видели, как самолет в море упал и взорвался. Однако Нкулункулу не верит!
Лодка, звонко шлепая днищем по набегающей волне, неслась вперед; пассажиры, опьяненные музыкой морской стихии, подставляли лицо бродяге-ветру, который швырял соленую пыль и путался в жестких как проволока серебряных кудряшках кормчего; а он, старик Нкулункулу, зорко всматривался в раскинувшийся перед ним безбрежный простор.
Скоро прямо по курсу, на горизонте, замаячило темное пятно. Оно скрывалось всякий раз, как только суденышко проваливалось в долину меж покрытых рябью вальяжно-медлительных валов, и вновь появлялось, стоило ему плавно вознестись на вершину следующей волны. По мере приближения земля все уверенней вздымалась из океана таинственной темной громадиной.
Ветер стал затихать; куда-то пропали водяные валы; барашки, совсем недавно бегающие по их гребням, исчезли; океан бесшумно выдохнул, как пациент на приеме у доктора, и, затаил дыхание. Все замерло…