Пусть умрет
Шрифт:
— Все их принципы, Себаи – вчерашний снег! Они пишут их копьем на воде... Их законы позволяют вести войны, в которых тысячи людей убивают друг друга! Так?
— И не говори... Негодяи! – возмутился Себаи.
— Так какое же после этого они имеют право поучать нас!? Как могут они лицемерно проповедовать нам свои насквозь фальшивые, якобы гуманные, нормы жизни! Навязывать нам соблюдение прав человека! Лучше бы навели порядок с «правами» у себя дома…
Благородный гнев переполнял маленькое тело президента, заражая также и полковника справедливым негодованием.
— Заметь, Себаи, у нас-то
— На свете немало профессий, где люди рискуют.
— Правильно! Возьми шахтеров на рудниках! Они рискуют не увидеть белый свет не меньше, чем астронавты! Риск даже выше, намного выше! А наши юноши!? Они всегда бились и продолжают биться на любых соревнованиях боевым оружием. Только тот становится у нас мужчиной, кто выживает. Да, бывают раны, увечья и даже смерть! Жестоко? Но таков закон. Без этого мы бы давно вымерли. От слабых и рождаются слабые. Как еще выживешь в наших суровых условиях?! Я помню, как сам дрался на обряде инициации.
Президент помолчал. Себаи благоразумно ждал.
— Ты подготовил программу? – нарушил затянувшуюся паузу Апута.
— Она в этой папке, господин президент.
Полковник вежливо подпихнул Апуте тонюсенькую черную папку с золотым тиснением по гладкой стеклянной столешнице низкого столика на колониальных пузатых ножках в виде слоновьих. Президент принял документ и на некоторое время погрузился в чтение.
Спустя несколько минут он поднял глаза на своего помощника и ткнул пальцем в документ:
— Скажи, Себаи, а как ты собираешься разместить такое количество гостей в наших гостиницах? Помимо европейцев и американцев много наших. Я сам пригласил немало. Пора выходить на серьезный уровень.
— Я давно хотел поднять вопрос о строительстве трех новых гостиниц. В конце концов, если мы развиваем долгосрочную программу... – он замялся, – …э-э, спецтуризма, то мы должны не откладывая...
— Потом, потом, полковник... Что сейчас?
— Не волнуйся, господин президент, – поспешил успокоить его помощник, – и на этот раз все останутся довольны.
— Надеюсь, не подведешь.
Миновал полдень, когда они оторвались от бумаг и перешли в столовую, чтобы в прохладе бесшумных кондиционеров вкусить скромный ленч вместе с министром обороны и его коллегой по кабинету министром по туризму. Обсуждая программу предстоящего мероприятия, они неторопливо запивали подернутый сеткой благородных мраморных прожилок бифштекс любимым Апутой «Шато Лафит-Ротшильд», жемчужиной Пойяка 1961 года. Хотя, честно говоря, все они предпочитали местную водку, изготовленную по старинному рецепту из плодов папайи, настоенную на смертельно ядовитых гигантских сколопендрах. Всяко лучше этой кислятины, от которой кроме изжоги ничего. Но, как говориться, noblesse oblige [30] ...
30
Положение обязывает (франц.).
В это самое время в нескольких милях к востоку от президентского дворца, в главном и единственном аэропорту
Из только что приземлившегося самолета в числе прочих пассажиров на трап ступили двое мужчин, одетых в полном соответствии с нулевой широтой, на которую только что прибыли. Их сопровождала высокая женщина со светло-русыми волосами, одетая соответствующе своим спутникам – в легкие шорты была нарочито небрежно заправлена незатейливая футболка с надписью большими буквами на спине: «WANNA SMILE? – JUST DO IT!».
Женщина была молода, стройна, золотистые кудри выбивались из-под бежевой бейсболки, словом – чертовски хороша собой. Несколько широковатые скулы выдали бы человеку наблюдательному славянские корни, но подобные антропометрические тонкости не были знакомы местной публике, для которой гораздо проще было отличить друг от друга кокосовые орехи разных сортов, чем этих белых.
На трапе в нос мощно шибанул, едва не сбив с ног, винегрет из головокружительной смеси тропических ароматов.
Вместе с остальными пассажирами прибывшие проследовали в здание аэропорта, к круглой кабинке паспортного контроля, в которой, как в стеклянном стакане, важно восседал офицер пограничной службы. Здесь они стали терпеливо дожидаться своей очереди.
Когда она, наконец, подошла, офицер из стакана равнодушно спросил их о цели визита. Услышав в ответ короткое: «Туризм», принялся внимательно изучать паспорта.
Доподлинно неизвестно, но предположим, что документы были выданы американским гражданам с фамилиями ничем не примечательными: мистер Джон Уиттни, а также супруги миссис и мистер Брауны.
Офицер очень долго вертел в руках паспорта – что-то, похоже, ему не понравилось. Потом гортанным окриком подозвал своего товарища, околачивающегося в сторонке и с интересом поглядывающего на очередь. Когда тот подошел, они принялись бурно обсуждать что-то на своем, совершенно непонятном для приезжих, языке.
А те, кто понимал, услышал бы следующее:
— Как ты думаешь, это те самые? – спросил первый, тыча скрюченным в форме запятой пальцем в замусоленную бумажку.
Второй взял листок в руки и стал читать, старательно шевеля губами и время от времени поглядывая поверх бумаги на приезжих, в нетерпении переминающихся с ноги на ногу.
Наконец он закончил чтение. Видимо, это занятие давалось ему не без труда.
— Кажется, те самые. Так тут написано, – неуверенно промямлил он.
— Ты можешь сказать: они или не они?! – настаивал его товарищ, не довольный уклончивым ответом.
— Не знаю, янаби1 капрал, вроде они... – сержант замялся, – или не они? Написано: белые, среднего роста... Только в бумаге говорится – двое мужчин. А с этими женщина. Выходит, не те... Нет, не знаю, – сдался он, беспомощно отстраняя от себя бумагу и отворачивая от нее голову, словно это была ядовитая гадина, каких здесь водилось немало, и, оправдываясь, заключил: – Для меня все белые на одно лицо. Очень неприятная у них внешность... Кожа бледная, словно вампуки выпили из них всю кровь. А какие узкие губы! Как у ядовитой мамбы. Носы тонкие... настоящие уроды. Я удивляюсь, как это некоторые наши могут спать с белыми женщинами. Они такие слабые, что могут умереть при первом же натиске копья самого слабого из наших воинов.