Пуговка
Шрифт:
– Дык я вот и ведать перестала… А что там с тем, что ты мне давала – вот и запамятовала.
– С каким таким тем? – насторожился голос.
– Ну с тем, что ты мне на хранение давала.
– А что? – голос перешел на шепот. – Аль случилася что?
– Дык нет, не случилася… Просто что-то голова разболелася… Вот и не помню, куды я его на хранение к себе положила… Я тебе не говорила, часом?
На том конце трубки замолчали.
– Я сейчас прийду к тебе, – сказал голос.
– Дык зачем? Усе ж нормально, – быстро проговорила Пуговка.
– И нияких "нет"! – отрезал
Пуговка положила трубку.
– Лешка, быстро, давай вылезай, сматываемся!
Мальчик быстро выбрался из-под стола. Пуговка сорвала с себя шаль, сняла очки и платок, бросила все на стол.
– Пошли!
Они вышли из подъезда и, не оборачиваясь, направились в сторону виднеющегося невдалеке магазина.
– Тем же путем не пойдем. Там опасно.
Едва поспевая за Пуговкой, Алеша спросил, заглянув ей в лицо:
– А с кем ты разговаривала?
– С твоей бабушкой, – блеснула глазами Пуговка, – с твоей бабушкой.
Пуговка отодвинула доску в заборе и пробралась внутрь.
– Давай, быстрее! – поторопила она мальчика.
Алеша пробрался вслед за ней.
– Ой, – вскрикнул он и схватился за колено.
– Что? Что такое? – Пуговка наклонилась к его ноге. – Покажи! Что там?
Алеша отнял руки. Штанина была вспорота. Пуговка подняла голову.
– Болит?
– Дда, – поморщился мальчик.
– Ну, вот. Оцарапался, – Пуговка осуждающе посмотрела на Алешу. – Вечно куда-то влазишь… Ну, ничего страшного. До свадьбы заживет. Пошли. Пошли…
Она взяла мальчика под руку и они пошли вперед, к недостроенному дому.
– А зачем мы на стройку пришли? – поинтересовался Алеша.
– Надо липучки набрать, – ответила Пуговка. Увидев следующий вопрос в его глазах, она закрыла ему рот ладонью. – Потом увидишь, зачем.
– А с наганом? С наганом-то что? Все? Да? – грустно спросил мальчик.
– Пока – да. Но ты не отчаивайся. Выше нос, – Пуговка озорно подмигнула. – Отрицательный результат – тоже результат. По крайней мере, сейчас ясно, где искать.
Мальчик помотал головой.
– Через три дня каникулы начинаются. Меня в спортивный лагерь снова запрут.
– Ничего, – Пуговка щелкнула мальчика по носу. – Мы что-нибудь придумаем. Айда за мной! И не прихрамывать! Ты же мужчина!
Они побежали к большому поддону силикатного кирпича. Возле него, чуть накренившись влево, стояла большая ржавая бочка, закрытая сверху деревянным щитом с белой снежной шапкой.
– Стой на шухере. Если что, кричи "санки! санки!" и убегай. Я услышу. Иди, – Пуговка подтолкнула мальчика к воротам. – Стой там, но только так, чтобы тебя не было видно. Уяснил?
– Да.
– Тогда ступай.
Мальчик побежал к решетчатым воротам и спрятался за деревянной электрической будкой, присев на корточки. Пуговка улыбнулась, глядя на мальчишичью фигурку, осторожно и серьезно изучающую все подступы – с таким помощником можно быть спокойным. Она забралась на поддон и, несколько раз ударив ногой по краю щита, сдвинула его в сторону. Осторожно
– Все в порядке?
– Да. Отходим.
Они припустили к кустам и к забору с отодвигающейся доской.
Выбравшись, они отдышались.
– Чего ты ее в руках держишь? – спросил Алеша. – Давай… Вот, – он достал из кармана носовой платок. – Мне мама сегодня новый положила. Большой. Давай в него завернем – и в карман.
– Дурак какой-то! – покачала головой Пуговка. – А что тебе мама потом скажет? Ай-яй-яй…
– Ну как хочешь, – отвернулся мальчик.
– Да ну что ты? – улыбнулась Пуговка. – Не обижайся. А давай я тебе дам почитать листок? Помнишь, я тебе обещала?
Мальчик быстро обернулся, лицо его посветлело и сияло любопытством.
– Давай!
– Сейчас, – Пуговка достала одной рукой из кармана листок и протянула его Алеше. – Разверни и держи перед моими глазами. – Только давай куда-нибудь отойдем, а то мы стоим возле этого забора, как две метлы. Вон, давай в полуподвал на ступеньки спустимся. – Алена указала на стоящий рядом дом.
Они быстро спустились по ступенькам и остановились возле запертой на замок двери.
– Ну, давай, – прошептала Пуговка.
Алеша развернул перед ней листок. Алена зашептала:
"В малом ухе россыпи черных диамантов, тонкий графитовый стержень, гранатовая диадема, оранжевая шариковая ручка, заполнившая пять листов A4, залитая чаем дискета, синие пальцы, хлопья сползающей с ладоней кожи – поблекший луч татуировки. Отодвинуться от зеркала, направленного в большое, – по бокам два оплавленных огарка, сзади – провал двери, через которую может зайти кто угодно: остановка, беспамятство, только альтерэго, приватность, неясный шепот. Это ты, мой маленький скатолог, чутко вслушивающийся в переливы вереска: слезы по щекам, как ивовой веткой, с небес искрится солнышко, красные сандалики, на носах сходит краска, накрыл рукой, улыбнулся в щелочку, заслонив свет, кузнечик щекочет складки детских ладоней, – разбитые стаканы того, что прошло, бумажные фигурки, уносимые в турбулентности ветра…
Остались только настоящие люди, что встречаются в прокуренных тамбурах, с замусоленной цигаркой, ввинченной в щербатые, с тельняшечкой, пробивающейся через край, они прыгают на чьих-то фортепьянных пальцах, зажимая их между откидывающейся стальной крышкой и заплеванным, усыпанным угольной крошкой полом, вслушиваясь в булькающие гортанные звуки реципиента, а потом водочкой на разорванное полотенце – и дальше праздновать поездку, и дальше праздновать поездочку. Они могут убить человека, налетев на него: он бросается к идущей впереди женщине, с палитрой, расписанной фломастерами в руках, оскаливается, что-то быстро шепчет, обнажая сточенные пеньки желтых зубов, женщину шатает вправо, она ускоряет шаг, останавливается, ощеривается, кричит во след: "все с тобой понятно, пизда вонючая!". Настоящие люди идут следом, чуть не сшибают его, он хлипкий – упадет на мощеный тротуар, ударится, умрет.