Пучина
Шрифт:
Я со своей стороны умело отдалю момент жаркого примирительного поцелуя. Я галантно помогу Алисии выйти с лодки на берег и постараюсь, чтобы она заметила перевязанную руку, а на ее вопрос: "Ты ранен? Ты ранен?" - отвечу: "Все это пустяки... Меня беспокоит твоя бледность".
Если они приедут верхом, я сделаю то же самое, подойдя к ее лошади.
Я предстану перед Алисией таким, каким она меня еще не видела: небрежно одетым, с растрепанными волосами, с обросшим бородою лицом, с ухватками крепкого, работящего мужчины. Хотя Мауко обычно кое-как
Потом мне пришла в голову мысль покинуть Ато Гранде до приезда женщин и появиться вечером среди вакеро, ведя за своим жеребцом разъяренного быка, который с фырканьем будет меня преследовать; он свалит на землю мою лошадь, и Алисия, замирая от ужаса, увидит, как я буду дразнить его плащом и повалю на землю к удивлению пеонов.
Мулат вернулся от Барреры с ружьем и седлом:
– Сеньор Баррера очень огорчен. Он не знал, что эти вещи находились у него. Я слышал, что он посылает людей ловить разбежавшийся скот.
– Я тебе запрещаю иметь с ним дело. Если не хочешь ехать один, я поеду с тобой.
– А дон Фидель сказал вам, где они заночуют?
– В Матанегре.
– А мне он сказал, что в пойме Пауто. Я, пожалуй, поеду, а то меня застигнет ночь и лошади разбредутся.
– Отнеси это белье в мою комнату и принеси мне винчестер. Едем куда хочешь. Я отправляюсь с тобой.
Я пошел на кухню проститься с Субьетой. Сколько я ни окликал его, никто не отозвался.
Когда мы отъехали от Ато Гранде настолько, что видны были одни лишь верхушки пальм, мулат слез с лошади и зарядил ружье.
Лучше всегда быть настороже. Порох и пули еще никого не обманули.
– Чего ты опасаешься?
– Нас могут нагнать люди Барреры. Я нарочно сказал, что мы едем в Пауто, чтобы это услышали ребята, которые закрывали ворота в корраль. А теперь поедем туда, куда вы сказали.
Мы проехали еще лиги три. Я был поглощен мыслями об Алисии, когда мулат вывел меня из задумчивости:
– Извините меня. Я хочу посоветоваться с вами. Кларита приворожила меня.
– Ты влюбился в нее?
– Об этом-то я и хочу посоветоваться. Недели две тому назад она сказала мне: "Какой красивый негр! Вот кто мне нравится!"
– И что ты ответил на это?
– Мне стало стыдно...
– А потом?
– Об этом я тоже хочу спросить; она предложила мне запугать старого Субьету и уехать с ней отсюда.
– Зачем запугать? Ради чего?
– Чтобы он сказал, где у него зарыто золото.
– Да не может быть! Это ее научил Баррера.
– Совершенно верно, потому что Баррера мне тоже сказал: "Если этот мулат приоденется, каким красавцем он станет; все женщины будут за ним бегать. Я знаю одну девчонку, которая его любит".
– А ты что ответил?
– "Эта девчонка с вами спит". Так ему и сказал. Но его, проклятого, ничем не проймешь. Потом он принялся бранить Субьету, говоря, что тот ничего не платит
Я задыхался от жары и велел мулату ехать к водопою.
– Здесь нигде нет воды. Хороший водопой - за теми барханами.
Мы вступили в полосу, где земля была так суха и тверда, что о нее сбивались копыта лошадей. Но нам необходимо было пересечь ее, потому что по обе стороны непроходимыми лабиринтами тянулись сурали - обиталище ягуаров и змей.
Водопой оказался лужей, взбаламученной животными. Вода была солоноватая на вкус, мутная и густая, как сироп, но лошади пили ее с жадностью. При виде этой лужи я почувствовал тошноту, но жажда заставила меня последовать примеру Корреа. Наклонившись с седла, он подал мне полный до краев рог.
– Вместо цедилки накройте его платком, - сказал мулат.
Я вынужден был несколько раз приложиться к рогу, стряхивая мелких животных, обильно прилипавших к влажной ткани.
– Слушай, белый, здесь проезжали чужие люди. Вот след подкованного мула, а в саваннах камней нет и подковы ни к чему.
Мулат был прав: немного отъехав от лужи, мы увидели вдалеке две движущиеся точки.
– Какие-то люди потеряли дорогу.
– Скорее похоже на скот.
– Бьюсь об заклад, что это люди.
Всадники, видно, заметили нас и направились в нашу сторону. Мы уже ясно различали человека, который, завернувшись в большую простыню, как это делают старые крестьянки, ехал впереди под красным зонтиком, подгоняя мула ударами стремян. Мы остановились под скудной тенью мориче и с любопытством и опаской стали поджидать всадников.
Корреа успел перевязать поклажу, когда незнакомцы подъехали к нам.
– Помогите правосудию, сбившемуся с пути!
– воскликнули они, приветствуя нас.
– И ныне и присно и во веки веков, - простодушно ответил мулат.
– Покажите нам дорогу в Ато Гранде. Этот сеньор - судья из Орокуэ; я - его личный секретарь, а на данный случай проводник.
Услышав это, я спросил, не зовут ли чиновника Хосе-Исабель Ринкон Эрнандес. Такой вопрос я задал потому, что слышал об этом человеке, который из погонщика мулов стал музыкантом муниципального духового оркестра, а затем окружным судьей Касанаре, прославившись на этом посту своими злоупотреблениями.
– Да, - ответил человек с зонтом.
– Я судья, а с вами говорил простой письмоводитель.
Чахоточное лицо сеньора судьи было такого же изжелта-зеленого цвета, как и его целлулоидные очки, и имело не менее отталкивающий вид, чем его не знавшие щетки зубы. Кривляясь, как обезьяна, он положил зонт на плечо и вытер себе затылок платком, проклиная обязанности судьи, заставляющие его переносить такие мучения, как путешествие на мулах через дикие земли, где неминуемо столкновение с людьми невежественными и низкого происхождения и где всегда налицо угроза нападения индейцев и хищных зверей.