Прыжок
Шрифт:
— Я же вижу, тебя что-то гложет, — сказала Моник. — После тех психологических курсов по повышению квалификации ты сам не свой.
Феликс открыл банку — раздалось характерное шипение — и сделал несколько глотков. Его взгляд был устремлен мимо Моник в сад.
— Пионы уже должны были распуститься, — задумчиво произнес он. — Запоздали они в этом году. В парке уже вовсю цветут.
Моник встала и подошла к нему, погладила по затылку, попыталась поймать его взгляд.
— Или все потому, что я беременна? Ты передумал?
Феликс помотал головой.
— Я просто устал, — сказал он. — Вот и все.
Ему хотелось прижать Моник к себе, почувствовать ее тело, нежную кожу, упругие локоны. Но вместо этого он нагнулся и достал из выдвижного ящика под холодильником упаковку антипылевых салфеток. Он принялся протирать подоконник, столешницу, выступающие части шкафчиков, хромированные ручки.
— Ты знала, что домашняя пыль на девяносто процентов состоит из чешуек человеческой кожи? — спросил он.
Моник затянула потуже резинку на волосах.
— Ладно, занимайся своим делом, —
Шлейф ее парфюма висел в воздухе липкой паутиной, в которой запутывались мысли Феликса. Живот Моник — в нем шевелится ребенок. Заброшенный дом на опушке леса, пыль танцует в лучах солнца, желтая подушка взлетает в воздух, отрывистый смех, потом кашель, невыносимо громкий кашель. Феликс допил газировку и смял в руке банку. Неоновые трубки над раковиной замерцали, Феликс выключил их. Взял из холодильника еще одну банку газировки. Куда положил смятую, он уже не помнил. В ушах до сих пор звенел выстрел. Феликс выключил радио. Он устал, но в кровати его ждал лишь бесконечный круговорот образов — дом, пыль, кашель, — а чтобы игнорировать их, его усталости не хватало. Он подошел к окну и посмотрел на улицу, скользнул взглядом по домам. Во многих из них ему уже приходилось бывать на вызовах, он знал, что скрывается за фасадами, как пахнет в подъездах. Тальбах представлялся ему огромной выгребной ямой, где смешались злоба и затаенные обиды; сплошь и рядом беспомощные взрослые, внутри которых сидят травмированные дети, которыми они когда-то были и которые постоянно вырывались наружу в моменты усталости и перегрузки. На несколько минут луна засеребрила крыши и скрасила вид, отчего было трудно представить, что прямо сейчас где-то замахиваются кулаком или грубым словом. Постепенно гасли окна. Феликс зафиксировал взгляд на стеклянных раздвижных дверях круглосуточного магазинчика напротив. Если прищуриться, можно рассмотреть возле двери стойку с акционными товарами: клубника, готовые коржи из песочного теста и взбитые сливки в баллончиках, и на все двадцатипроцентная скидка. Феликс разглядел руки кассира, выдающего сдачу. Видел, как маленькая девочка тайком наполняет свою детскую тележку киндерами. Вот что он находил прекрасным: прозрачные двери, прозрачные стены; помещения, в которые можно заглянуть. «Если бы все дома были прозрачными, — думал Феликс, — все стены, все двери, если бы можно было видеть, что делают другие: как мужчины плачут в своих гаражах, девушки со свежим маникюром ковыряются в носу, юноши взахлеб играют в видеоигры и в ванной перед зеркалом напрягают бицепсы, как люди часами пялятся в телевизор, мастурбируют, посреди ночи лезут в холодильник и вгрызаются в головку сыра, хают друзей за спиной, сдирают кожу с мозолей на пятках или осматривают тело в поисках родинок — если бы все это было видно, — думал Феликс, — возможно, люди считали бы себя чуть менее ненормальными и меньше вымещали бы на других свои комплексы». Феликс нагнулся, вытащил из-под раковины ящик с инструментами и поставил на кухонный стол. Снял рубашку, повесил ее на спинку стула, и на мгновение его обдало приятной прохладой. Вздохнув, он просканировал взглядом кухню. Соковыжималка не подойдет. Слишком просто. Кофеварка еще понадобится, возиться с пылесосом желания не было, а электрическую зубную щетку он только недавно разбирал. Феликс мысленно прошелся по электронным устройствам в ванной и кивнул. Как же он раньше не додумался? Фен Моник висел на полотенцесушителе возле раковины, провод был тщательно обмотан вокруг металла. Каждое утро Феликс задевал коленом насадку-диффузор, и она с шумом грохалась на плиточный пол, а вкрутить ее обратно было не так просто. Он зажал фен под мышкой, насадка отвалилась прямо перед дверью в подвал и закатилась под шкаф. Феликс не стал ее поднимать. В подвале стояла приятная прохлада, даже металлический стол, на котором он разложил инструменты, был холодным. Феликс порылся в ящике, достал и надел налобный фонарь, взял отвертку с нужным наконечником и принялся откручивать корпус фена на ручке возле гнезда подключения. Несколько оборотов — и уродливые беззащитные внутренности прибора лежали перед ним. Он снял предохранитель натяжения с кабеля, повернул плату, к которой были припаяны проводки, взял паяльник и начал нагревать металл, чтобы отделить шнур. Аккуратно оторвал первый проводок от нагретой платы. Ему необходимо было оставаться предельно внимательным и осторожным, чтобы не погнуть проводки. Кропотливая работа. Он нагревал, размягчал, отделял и клал проводки в ряд, один за другим, чтобы не нарушить последовательность. Если он все сделает правильно и не напортачит, на фене не останется и следа вмешательства.
Он уже припаивал проводки обратно, когда услышал шаги Моник. На ней была ночная сорочка с синим ананасом, круглый живот делал фрукт объемным.
— Который час? — спросил Феликс.
— Уже за полночь, — ответила Моник.
Феликс кивнул и вернулся к паяльнику.
— Скоро закончу.
Металл платы успел остыть, пришлось заново его нагревать.
— Ты отдалился от меня, — печально заметила Моник.
Феликс не знал, что сказать. Взял пустую банку из-под газировки, покрутил ее в руках и повернулся к Моник.
— Ты не мог бы выключить фонарь? — попросила она. — Светишь мне прямо в глаза.
Феликс смущенно отстегнул липучку на затылке и снял фонарик.
— Это твое молчание… твое вечное молчание пугает меня, — сказала Моник.
— Тебе нечего бояться. — Феликс взял ее за руку.
Моник крепко сжала его ладонь.
— Я знаю, что ты не можешь просто оставить работу за порогом. Знаю, что тебе сложно переключаться, когда ты возвращаешься домой. Но позволь мне хотя
Феликс не дал ей договорить. У него не осталось сил, чтобы держать себя в руках. Он устал. Ему было жарко. И меньше всего ему хотелось выяснять отношения. Он резко отдернул руку.
— Что? Хочешь меня понять? Ты живешь в параллельном мире подушек, набитых просом, и лавандового эфирного масла, Моник. Но есть проблемы, которые не решаются дыхательными практиками и массажем.
Челюсть Моник задрожала, глаза наполнились слезами.
— Такой ты меня видишь?
Феликс понял, что перегнул палку. Он щелкал фонариком в руке, будто этим маленьким выключателем мог регулировать переполняющие его эмоции.
Моник разгладила сорочку на бедрах.
— Мы с тобой живем в одном и том же мире, — сказала она. — Но ты, видимо, выбрал ту его часть, где так темно и мрачно, что нужен налобный фонарь. — Она отвернулась, чтобы уйти.
Феликс схватил ее за руку и потянул к себе. Он многое хотел сказать, но слова застревали в горле и превращались в беспомощное молчание, то вечное молчание, которое отдаляло от него Моник.
Моник вырвала руку.
— Ты делаешь мне больно, — сказала она.
Его разбудил гул заведенной машины Моник. Он уснул за столом в подвале с пустой банкой из-под газировки в руке. Перед ним лежали внутренности фена Моник, темное пятно на столешнице в том месте, куда он положил паяльник, указывало на его небрежность, вызванную усталостью. Было уже девять часов, он проспал. Вообще-то он собирался успеть на тренировку до начала смены в одиннадцать. Теперь уже времени на спорт не оставалось. Феликс не торопясь принял душ и позавтракал. Он хотел позвонить Моник на ясную голову, извиниться перед ней.
Феликс как раз делал себе второй кофе, как вдруг позвонили из главного отделения. Он потер заспанные глаза. Сон отступал с каждым словом начальника операции, несмотря на то что Феликс уловил лишь самое важное: попытка суицида, полицейский психолог на Боденском озере на курсах повышения квалификации, нет персонала с подходящим уровнем подготовки, первый контакт с патрулем, эскалация, явиться немедленно. Феликс выключил кофемашину, собрал все необходимое и поехал на вызов. Он позвонит Моник позже, в обеденный перерыв, когда худшее уже будет позади. Да, так он и сделает.
В памяти всплывает картинка: она едет в зеленой машине, высовывает из окна руку на полном ходу; она не знает, кто и куда везет ее, лишь чувствует между пальцами встречный ветер, что обещает простор и свободу, — примерное такое же ощущение во время падения, такой же ветер между пальцами, в волосах; потоки воздуха задувают всюду: под веки, под язык, давят на грудину. А когда перестанет сдавливать ребра? Что будет потом? Перед тем, как закрыть глаза, она видит далекий квадрат неба.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Тереза
Небо еще отдавало синевой, только-только начало светать, уличные фонари вдоль тротуара гасли один за другим. Солнцезащитные зонты были еще влажными от росы, а на брезенте, покрывавшем овощи и фрукты, образовались лужицы конденсата. Тереза раскрыла оба зонта, отнесла брезент сушиться на задний двор, взяла в магазине мел для ценников и тряпку, чтобы вытирать фрукты, и вставила в розетку вилку от светящейся вывески над входом. С тихим жужжанием загорелась надпись: «Продуктовая лавка Вернера». Вывеска моргнула несколько раз, и одна из букв «о» в слове «продуктовая» погасла. Тереза выждала немного, но буква так и не загорелась. Она вытащила провод и снова вставила, повторила так несколько раз. Вздохнула. Это точно не поднимет Вернеру настроение. Если он вообще заметит. Вот уже двести двадцать три дня он не вставал с утра пораньше, двести двадцать три дня он спускался в магазин лишь к полудню, раздраженный, с болью в спине от постоянного лежания и квадратной головой от долгого просмотра телевизора, чтобы с нервным старанием приступить к работе. Наверху на кухне стояла эмалированная кружка, крышкой для которой служило блюдце, сохраняющее температуру его любимого чая — наполовину ромашкового, наполовину шиповникового. Если он не спустится к полудню, она поднимется наверх и сделает ему гавайские тосты, как всегда делала по вторникам: ветчина, плавленый сыр, долька консервированного ананаса и немного горчицы на хлебе. «Гамбургер для бедных», — скажет он и съест три штуки прямо в постели, если день плохой, или за столом, если хороший. За последние двести двадцать три дня тоска Вернера только усилилась. С тех пор как они перешли на самообслуживание и сократили ассортимент — меньше свежих продуктов, больше алкоголя, — с тех пор как на Рыночной площади открылся магазин низких цен, а спустя пару месяцев — торговый центр у восточного входа в парк, у них почти не осталось постоянных покупателей. Люди заходили к ним, если забывали что-то купить или если за просмотром телевизора вдруг закончились сигареты. С тех пор дело всей жизни Вернера медленно загнивало, как виноград на уличной выкладке. Точных цифр Вернер не знал. С самого начала бухгалтерией занималась Тереза, поскольку знала в этом толк. Отец Терезы рано умер, и на ее плечи легли управление фермой, забота о матери и шестерых младших братьях и сестрах, а еще контракты на поставку. Она долго не решалась сказать Вернеру, что они разорены, что закрытие магазина — лишь вопрос времени. В конце концов Тереза ухитрилась за его спиной продать свой голубой автомобиль марки MG. Теперь на складе был хороший запас жидкого мыла, рисового печенья и роликов для одежды. Вы черкнув из списка расходов арендную плату за гараж, она смогла оплатить накопившиеся за полгода счета.